header
Вверх страницы

Вниз страницы

О сериалах и не только

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » О сериалах и не только » Книги по мотивам сериалов и фильмов » "Я - четвертый" (Питтакус Лор)


"Я - четвертый" (Питтакус Лор)

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

А потом теплеет. На смену колючему ветру, морозу и постоянным снегопадам приходят голубое небо и десять градусов тепла. Снег тает. Сначала на подъезде к дому и во дворе стоят лужи, а с дороги доносится шум колес по мокрому покрытию, но за день вся вода высыхает и испаряется, и машины едут, как в обычные дни. Перерыв, короткая передышка, после которой старуха-зима снова возьмет бразды правления в свои руки.
Я сижу на веранде в ожидании Сары и смотрю на ночное небо, усыпанное мерцающими звездами, и на полную луну. Узкое, как клинок, облако рассекает ее надвое и потом быстро исчезает. Я слышу хруст гравия под колесами; потом появляется свет фар, и на ведущую к дому дорожку сворачивает машина. Сара выходит со стороны водителя. На ней темно-серые расклешенные книзу брюки и темно-синяя шерстяная кофта под бежевой курткой. Ее глаза оттеняет голубая блузка, которая видна под молнией куртки. Белокурые волосы спадают на плечи. Подходя ко мне, она игриво улыбается и опускает ресницы. У меня по животу бегут мурашки. Мы уже почти три месяца вместе, а я все еще каждый раз волнуюсь, когда ее вижу. И трудно представить, что это волнение когда-нибудь может пропасть.
— Ты восхитительна, — замечаю я.
— Спасибо, — говорит она и делает реверанс. — И ты выглядишь неплохо.
Я целую Сару в щеку. Потом из дома выходит Генри и машет Сариной маме, которая сидит в машине на пассажирском месте.
— Так ты позвонишь, когда за тобой заехать? — спрашивает он меня.
— Да, — отвечаю я.
Мы идем к машине, и Сара садится за руль. Я сажусь сзади. У нее уже несколько месяцев есть учебные права, это значит, что она может водить, если рядом сидит кто-то с настоящими правами. Она будет сдавать экзамен в понедельник, через два дня. Она переживает с того самого времени, еще до оттепели, когда ей назначили день. Она выезжает задом и едет по дороге, улыбаясь мне в зеркало заднего вида. Я улыбаюсь ей в ответ.
— Как провел день, Джон? — спрашивает ее мать, оборачиваясь ко мне. Мы говорим о разных пустяках. Она рассказывает, как они сегодня вдвоем ездили в супермаркет и как Сара вела машину. Я рассказываю ей, как играл во дворе с Берни Косаром и как мы с ним после этого бегали. Я не рассказываю ей о трехчасовой тренировке на заднем дворе после этой пробежки. Я не рассказываю ей, как я при помощи телекинеза расколол ствол высохшего дерева до самой середины или как Генри метал в меня ножи, а я разворачивал их в мешок с песком в пяти метрах от меня. Я не рассказываю ей о том, как меня поджигали, как я разбивал и раскалывал предметы, которые поднимал. Еще один секрет. Еще одна полуправда, похожая на ложь. Я бы хотел рассказать обо всем Саре. У меня такое чувство, что я предаю ее, скрывая правду о себе, и в последние несколько недель это ощущение превращается в тяжкое бремя. Но я также знаю, что у меня нет выбора. Во всяком случае, сейчас.
— Здесь? — спрашивает Сара.
— Да, — отвечаю я.
Она сворачивает к дому Сэма. Он вышагивает в конце проезда, одетый в джинсы и свитер. Смотрит на нас пустыми глазами, как будто ослепленный светом фар. На волосах у него гель. Я никогда раньше не видел, чтобы он мазал волосы гелем. Он подходит к машине, открывает дверь и садится рядом со мной.
— Привет, Сэм, — говорит Сара и знакомит его с мамой.
Сара разворачивается и выезжает на дорогу. Сэм нервничает и обеими ладонями плотно упирается в сиденье. Сара сворачивает на дорогу, на которой я никогда раньше не был, и потом поворачивает направо в проезд к дому. На обочине припаркованы примерно тридцать машин. В конце проезда в окружении деревьев стоит большой двухэтажный дом. Еще на подступах к нему мы слышим музыку.
— Ух ты, какой дом, — замечает Сэм.
— Ребята, ведите себя хорошо, — наставляет нас мать Сары. — И чтобы все было в порядке. Позвоните, если что-то будет нужно или если ты не сможешь связаться с отцом, — говорит она, глядя на меня.
— Хорошо, миссис Харт, — отвечаю я.
Мы выходим из машины и идем к дому. От боковой стены дома к нам бегут две собаки: золотой ретривер и бульдог. Они виляют хвостами и неуклюже принюхиваются к моим брюкам, от которых пахнет Берни Косаром. У бульдога в зубах палка. Я отнимаю ее, бросаю через двор, и обе собаки несутся за ней.
— Доузер и Эбби, — говорит Сара.
— Я так понимаю, что Доузер — это бульдог? — спрашиваю я.
Она кивает и виновато улыбается. Сама того не желая, она напомнила мне, как хорошо ей знаком этот дом. Интересно, не странно ли ей самой снова оказаться здесь, только теперь со мной?
— Это была ужасная идея, — говорит Сэм. Он смотрит на меня. — Я только сейчас начинаю это понимать.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что всего три месяца назад парень, который здесь живет, наложил коровьего дерьма в наши с тобой шкафчики и запустил тефтелей мне в затылок во время обеда. А теперь мы здесь.
— Бьюсь об заклад, что Эмили уже пришла, — говорю я и толкаю его локтем.
Входная дверь ведет в фойе. Следом за нами врываются собаки и бегут в кухню, которая расположена прямо впереди. Я замечаю, что теперь палку держит уже Эбби. Нас встречает такая громкая музыка, что приходится кричать, чтобы тебя услышали. В гостиной танцуют. У большинства в руках бутылки с пивом, некоторые пьют воду и содовую. Оказывается, родители Марка куда-то уехали из города. Вся футбольная команда на кухне, половина из них в форменных куртках. Марк подходит и обнимает Сару. Потом пожимает мне руку. Он секунду смотрит мне прямо в глаза, потом отводит взгляд. Он не жмет руку Сэму. Он даже не смотрит на него. Возможно, Сэм прав. Наверное, это было ошибкой.
— Рад, что вы пришли, ребята. Проходите. Пиво на кухне.
Эмили стоит в дальнем углу и с кем-то разговаривает. Сэм смотрит в ее сторону, потом спрашивает Марка, где туалет. Тот показывает.
— Сейчас вернусь, — говорит мне Сэм.
Большинство парней расположились вокруг стойки в центре кухни. Когда мы с Сарой входим, их взгляды обращаются ко мне. Я смотрю на каждого из них по очереди, потом беру из ведра со льдом бутылку воды. Марк открывает бутылку пива и дает ее Саре. Он так на нее смотрит, что я вновь понимаю, как мало я ему доверяю. И я вижу, какая это странная ситуация вообще. Я в его доме с Сарой, его бывшей девушкой. Я рад, что со мной Сэм.
Я наклоняюсь и играю с собаками, пока Сэм не возвращается из туалета. К этому времени Сара ушла в угол гостиной и разговаривает с Эмили. Сэм напрягается, стоя рядом со мной и понимая, что нам ничего не остается, как подойти к ним и поздороваться. Он делает глубокий вдох. На кухне двое парней подожгли угол газеты, просто чтобы посмотреть, как она горит.
— Не забудь сказать Эмили комплимент, — говорю я Сэму, когда мы подходим. Он кивает.
— А, вот и вы, — говорит Сара. — А я уж думала, вы решили оставить меня в одиночестве.
— И в мыслях не было, — замечаю я. — Привет, Эмили. Как ты?
— Хорошо, — говорит она. Потом Сэму. — Мне нравится твоя прическа.
Сэм только смотрит на нее. Я толкаю его локтем. Он улыбается.
— Спасибо, — отзывается он. — Ты очень хорошо выглядишь.
Сара понимающе смотрит на меня. Я пожимаю плечами и целую ее в щеку. Музыка становится еще громче. Сэм что-то говорит Эмили, все еще нервничая, но она смеется, и он постепенно расслабляется.
— Ты в порядке? — спрашивает меня Сара.
— Конечно. Я с самой красивой девушкой на всей вечеринке. Что может быть лучше?
— Ой, молчи, — говорит она и тычет меня пальцем в живот.
Мы четверо танцуем час или около того. Футболисты продолжают пить. Кто-то появляется с бутылкой водки, и вскоре после этого одного из них — не знаю кого — рвет в туалете так, что по всему этажу идет запах блевотины. Еще один вырубается на софе в гостиной, а другие разрисовывают ему лицо маркером. Народ входит и выходит из дверного проема, ведущего в подвал. Я понятия не имею, что там происходит. Последние десять минут я не вижу Сару. Я оставляю Сэма, прохожу через гостиную и кухню и поднимаюсь на второй этаж. Толстый белый ковер, на стенах рядами висят картины и семейные портреты. Двери некоторых спален открыты. Другие закрыты. Сары не видно. Я спускаюсь обратно. Сэм один угрюмо стоит в углу. Я подхожу к нему.
— Что такая кислая физиономия? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Не заставляй меня поднимать тебя в воздух и переворачивать вверх ногами, как того парня в Атенсе.
Я улыбаюсь, Сэм нет.
— Меня тут прижал Алекс Дэвис, — говорит он.
Алекс Дэвис тоже из компании Марка Джеймса, в команде он в роли принимающего. Он в одиннадцатом классе, высокий и тощий. Я с ним никогда не разговаривал и мало что еще о нем знаю.
— Что значит «прижал»?
— Мы просто поговорили. Он видел, что я разговаривал с Эмили. Думаю, у них этим летом что-то было.
— Ну и что? Почему тебя это должно волновать?
Он пожимает плечами.
— Просто неприятно, и мне не по себе.
— Сэм, ты знаешь, сколько встречались Сара и Марк?
— Долго.
— Два года, — говорю я.
— И тебя это не волнует?
— Нисколько. Кому какое дело до ее прошлого? К тому же ты только посмотри на Алекса, — говорю я и киваю на Алекса, который стоит в кухне. Он тяжело привалился к стойке, глаза дергаются, лоб весь блестит от пота. — Ты что, действительно думаешь, что она может скучать по такому?
Сэм смотрит на него и пожимает плечами.
— Ты хороший парень, Сэм Гуд. Не надо себя принижать.
— Я не принижаю.
— Тогда не надо волноваться о прошлом Эмили. Нас определяет не то, что мы делали или не делали в прошлом. Некоторые люди отдают себя во власть сожалений. Но надо еще разобраться, есть ли о чем сожалеть. Это просто случилось и все. Переступи через это.
Сэм вздыхает. Он все еще не может себя перебороть.
— Ну, давай же. Ты ей нравишься. Тебе нечего бояться, — говорю я.
— Но я боюсь.
— Лучший способ бороться со страхом — это противостоять ему. Просто подойди и поцелуй ее. Вот увидишь, она ответит на поцелуй.
Сэм смотрит на меня и кивает, потом идет в подвал, где сейчас Эмили. В гостиной появляются обе собаки. Они борются. Языки свисают. Хвосты виляют. Доузер ложится на грудь, ждет, когда Эбби подойдет поближе, а потом прыгает на нее, она отскакивает. Я наблюдаю за ними, пока они не уходят по лестнице наверх, вырывая друг у друга резиновую игрушку. Без четверти двенадцать. В другом конце комнаты парочка целуется на диване. Футболисты все еще пьют на кухне. Я уже становлюсь сонным. Все еще не могу найти Сару.
И тут по лестнице из подвала выбегает один из футболистов, глаза у него обезумевшие. Он бежит к раковине на кухне, на полную мощь открывает воду и начинает распахивать дверцы кухонных шкафов.
— Внизу пожар! — кричит он стоящим рядом парням.
Они наполняют водой горшки и кастрюли и один за другим бегут вниз по лестнице.
Снизу поднимаются Эмили и Сэм. Сэм выглядит потрясенным.
— Что случилось? — говорю я.
— Дом горит!
— Сильно?
— Как на пожаре. И, я думаю, это наша вина. Мы… э-э-э… опрокинули на шторы свечку.
И Сэм и Эмили выглядят растрепанными, они явно целовались. Я мысленно делаю себе пометку не забыть потом поздравить Сэма.
— Вы видели Сару? — спрашиваю я Эмили.
Она качает головой.
Снизу прибегают еще парни. С ними Марк Джеймс. У него в глазах страх. Я первый раз чувствую запах дыма. Смотрю на Сэма.
— Выходите на улицу, — говорю я.
Он кивает, берет Эмили за руку, и они вместе уходят. Кто-то следует за ними, но другие остаются, наблюдая за всем с пьяным любопытством. Некоторые стоят на пути у футболистов, бегающих взад и вперед по лестнице, и тупо похлопывают их по спинам и подбадривают, как будто все это шутка.
Я иду на кухню и беру самую большую из оставшихся посудин, среднего размера металлическую кастрюлю. Я наполняю ее водой и спускаюсь по лестнице. Все уже эвакуировались, кроме нас, тех, кто борется с огнем, который оказался сильнее, чем я ожидал. Пламенем охвачена половина подвала. Брызгаться той водой, что у меня есть, было бы совершенно бесполезно. Я и не пытаюсь, вместо этого бросаю кастрюлю и кидаюсь вверх. Навстречу бежит Марк. Я останавливаю его на середине лестницы. Глаза у него разъезжаются от выпитого, но я вижу, что он в страхе и отчаянии.
— Забудь об этом, — говорю я. — Огонь слишком сильный. Надо всех вывести из дома.
Он смотрит вниз на огонь. Он знает, что я сказал правду. Маска крутого парня пропала. Больше не до притворства.
— Марк! — кричу я.
Он кивает, бросает кастрюлю, и мы вместе возвращаемся.
— Всем выйти! Сейчас же! — кричу я, поднявшись по лестнице.
Некоторые из тех, что пьянее других, не двигаются с места. Кто-то из них смеется. Один говорит:
— А где десерт?
Марк дает ему пощечину.
— Выметайтесь! — кричит он.
Я срываю со стены беспроводной телефон и сую его Марку в руку.
— Звони 911,— говорю я, перекрикивая громкие голоса и музыку, которая все еще доносится откуда-то как саундтрек к разверзающемуся аду. Пол становится теплым. Снизу начинает пробиваться дым. И только теперь все понимают, что дело серьезно. Я начинаю толкать их к дверям.
Я бегу мимо Марка, когда он начинает набирать номер, и проношусь по дому. Взбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и пинками открываю незапертые двери. Одна парочка целуется. Я кричу им, чтобы оба выметались. Сары нигде нет. Я спускаюсь вниз по лестнице и выбегаю через входную дверь в темную холодную ночь. Народ стоит и смотрит. Уверен, что кого-то из них захватывает перспектива увидеть, как сгорит дом. Некоторые смеются. Я чувствую, что начинаю паниковать. Где Сара? Сэм стоит с краю толпы, в которой, наверное, человек сто. Я бегу к нему.
— Ты видел Сару? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает он.
Я оборачиваюсь к дому. Из него все еще кто-то выходит. Подвальные окна светятся красным, языки огня лижут стекла. Одно из окон открыто. Из него валит черный дым и поднимается высоко в воздух. Я проталкиваюсь через толпу. Вдруг дом сотрясает взрыв. Все подвальные окна разлетаются вдребезги. Кто-то радостно вопит. Пламя добралось до первого этажа и быстро продвигается дальше. Марк Джеймс стоит впереди толпы и не может оторвать взгляд от дома. Его лицо освещено оранжевым огнем. Глаза в слезах и смотрят с отчаянием — я видел, что так же смотрели на все лориенцы в день вторжения. Как, должно быть, странно видеть уничтожение всего того, что ты всегда знал. Огонь распространяется агрессивно и враждебно. Все, что остается Марку, это только смотреть. Пламя начинает подниматься выше окон первого этажа. С того места, где мы стоим, мы чувствуем жар на своих лицах.
— Где Сара? — спрашиваю я его.
Он меня не слышит. Я трясу его за плечо. Он оборачивается и смотрит на меня невидящим взглядом; кажется, он все еще не может поверить тому, что видит своими глазами.
— Где Сара? — снова спрашиваю я.
— Я не знаю, — говорит он.
Я начинаю проталкиваться сквозь толпу, разыскивая ее и все больше волнуясь. Все смотрят на огонь. Виниловый сайдинг вспучивается и плавится. Все шторы на окнах сгорели. Входная дверь открыта, и через верхнюю часть дверного проема валит дым, словно перевернутый водопад. Сквозь дверь видна кухня, которая похожа на преисподнюю. На левой стороне дома огонь добрался до второго этажа. И тут мы слышим это.
Долгий страшный крик. И лай собак. У меня внутри все обрывается. Все напрягают слух в надежде, что не слышали того, что на самом деле слышали. Потом крик раздается снова. Ошибки быть не может. Теперь крик не стихает. По толпе прокатываются сдавленные стоны.
— О, нет, — говорит Эмили. — О боже, нет, пожалуйста, нет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Никто ничего не говорит. Глаза у всех широко раскрыты, и все в шоке неотрывно смотрят на дом. Сара и собаки должны быть где-то в глубине. Я закрываю глаза и опускаю голову. Я чувствую только запах дыма.
«Просто помни, что поставлено на кон», — предупреждал Генри. Черт возьми, я знаю, что на кону, но его голос все равно звучит в моей голове. Моя жизнь, а теперь и жизнь Сары. Еще один крик. Крик страха. Отчаяния.
Я чувствую на себе взгляд Сэма. Он своими глазами видел мою устойчивость к огню. Но он знает и то, какая за мной идет охота. Я оглядываюсь вокруг. Марк стоит на коленях и раскачивается взад и вперед. Он хочет, чтобы все закончилось. Чтобы собаки перестали лаять. Но они не перестают, и при каждом лае в него словно вонзается нож.
— Сэм, — говорю я так, чтобы услышал только он. — Я иду в дом.
Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и пристально смотрит на меня.
— Иди за ней, — отвечает он.
Я отдаю ему свой телефон и прошу, чтобы он позвонил Генри, если по каким-то причинам я не смогу. Он кивает. Я прохожу через толпу, раздвигая тела. На меня никто не обращает внимания. Когда я наконец дохожу до конца, то с бешеной скоростью бегу на край двора и оттуда к задней части дома, чтобы никто не увидел, как я войду. Кухня полностью охвачена огнем. Я долю секунды смотрю на нее. Я слышу голос Сары и лай собак. Теперь звуки ближе. Я делаю глубокий вдох, и вместе с ним приходит что-то еще. Злость. Решимость. Надежда и страх. Я принимаю их, я их все ощущаю. Потом я бросаюсь вперед, проскакиваю через двор и врываюсь в дом. Меня тут же поглощает адское пламя, я слышу только треск и гул огня. На мне загорается одежда. Огонь везде. Я продвигаюсь к передней части дома, лестница наполовину сгорела. То, что осталось, полыхает и выглядит ненадежно, но проверять нет времени. Я бегу вверх, но лестница обрушивается на меня тяжестью, когда я пробегаю половину. Я падаю вместе с обломками, огонь вспыхивает с новой силой, как будто кто-то разворошил его. Что-то втыкается мне в спину. Я сжимаю зубы, все еще сдерживая дыхание. Встаю с обломков и слышу, как кричит Сара. Она кричит, она напугана и может умереть, умереть ужасной и жалкой смертью, если только я не сумею до нее добраться. Время поджимает. Мне придется запрыгнуть на второй этаж.
Я прыгаю, хватаюсь за край пола, подтягиваюсь и встаю на него. Огонь распространился на другую сторону дома. Она и собаки где-то справа от меня. Я бегу по коридору, проверяя на ходу комнаты. Фотографии на стенах сгорели в своих рамках, остались лишь темные силуэты, приварившиеся к стене. Потом у меня проваливается сквозь пол нога, от неожиданности я сбиваюсь с задержки дыхания и делаю вдох. Внутрь попадают только огонь и дым. Я начинаю кашлять. Я закрываю рот рукой, но это мало помогает. Дым и огонь жгут мои легкие. Я опускаюсь на колени, кашляя и судорожно глотая. Потом во мне поднимается ярость, я встаю и иду вперед, согнувшись, сжав зубы, исполненный решимости.
Я нахожу их в последней комнате по левой стороне. Сара кричит: «Помогите!». Собаки скулят и плачут. Дверь закрыта, я выбиваю ее ногой, и она слетает с петель. Все трое тесно прижались друг к другу в заднем углу. Сара видит меня, выкрикивает мое имя и пытается встать. Я жестом показываю ей, чтобы она оставалась на месте, а когда я вхожу в комнату, между нами падает огромная горящая балка. Я поднимаю руку и посылаю балку вверх, и она поднимается, круша остатки крыши. Сара, кажется, в недоумении от того, что увидела. Я подбегаю к ней, разом проносясь шесть метров сквозь пламя, которое не причиняет мне вреда. Собаки у ее ног. Я подталкиваю бульдога ей в руки, а сам беру ретривера. Другой рукой я помогаю ей встать.
— Ты пришел, — говорит она.
— Никто и ничто не причинит тебе вреда. Пока я жив, — отвечаю я.
Падает еще одна огромная балка и, обрушивая куски потолка, валится вниз, на кухню. Нам надо выбираться через заднюю часть дома, чтобы никто не видел меня и того, что, как я думаю, мне придется сделать. Я крепко прижимаю Сару к боку, а собаку к груди. Мы делаем два шага, потом перепрыгиваем через сноп огня от рухнувшей балки. Когда мы начинаем двигаться по коридору, внизу раздается мощный взрыв, и большая часть коридора обрушивается. Коридора больше нет, все, что он него осталось, это стена и окно, которые быстро пожирает огонь. Наш единственный шанс — выбраться через окно. Сара снова кричит, вцепившись мне в руку, и я чувствую, как собачьи лапы впиваются мне в грудь. Я вытягиваю руку в направлении окна, смотрю на него, фокусируюсь — и оно вылетает, оставляя открытый проем, который нам и нужен. Я смотрю на Сару и прижимаю ее к себе.
— Держись крепко, — говорю я.
Я делаю три шага и ныряю вперед. Нас охватывает пламя, но мы летим в направлении проема как пуля. Я волнуюсь, что нам не удастся. Мы вылетаем почти чисто, я только чувствую, что расщепленная фрамуга царапает мне руки и верхнюю часть ног. Я изо всех сил удерживаю Сару и собаку и разворачиваюсь так, чтобы приземлиться на спину, а остальные приземлились бы на меня. Мы с грузным стуком падаем на землю. Доузер откатывается. Эбби повизгивает. Я слышу дыхание Сары. Мы примерно в десяти метрах позади дома.
Я чувствую порез на голове от стекла лопнувшего окна. Доузер поднимается первым. Он вроде в порядке. Эбби встает медленнее. Она припадает на переднюю лапу, но я не думаю, что это что-то серьезное. Я лежу на спине и держу Сару. Она начинает плакать. Я чувствую запах ее опаленных волос. У меня по лицу сочится кровь и скапливается в ухе.
Я сажусь на траву, чтобы восстановить дыхание. Сара у меня в руках. Подошвы моих ботинок расплавились. Моя рубашка совсем сгорела и джинсы в основном тоже. Вдоль обеих рук идут неглубокие порезы. Но я совсем не обожжен. Подходит Доузер и облизывает мне ладонь. Я глажу его.
— Ты хороший мальчик, — говорю я между всхлипываниями Сары. — Давай, бери сестренку и возвращайся к народу.
В отдалении слышны сирены, судя по звуку, в минуте-двух езды от дома. Примерно в сотне метров от задней части дома начинается лес. Обе собаки сидят и смотрят на меня. Я киваю в сторону фасада дома, они встают, словно понимая, и идут туда. Сара все еще у меня в руках. Я перехватываю руки так, что она лежит на них, встаю и иду к лесу, она плачет у меня на плече. Когда я вхожу в лес, я слышу радостный крик толпы. Должно быть, пришли Доузер и Эбби.
Лес густой. Полная луна все еще светит, но света доходит мало. Я зажигаю свет на ладонях, чтобы было видно, куда идти. Я начинаю дрожать. Меня охватывает паника. Как я объясню это Генри? Вся моя одежда — это обожженные обрывки. Моя голова в крови. Моя спина тоже, и к тому же еще разные порезы на руках и ногах. Легкие при каждом вдохе обжигает огнем. И Сара у меня на руках. Теперь она знает, что я могу, на что я способен, или хотя бы часть из этого. Мне придется все ей объяснить. И придется сказать Генри, что она знает. Теперь слишком многое против меня. Он скажет, что кто-нибудь в какой-то момент проговорится. Он будет настаивать на отъезде. И мне нечего будет возразить.
Я ставлю Сару на землю. Она перестает плакать. Она смотрит на меня — недоумевающая, напуганная, растерянная. Я знаю, что надо найти какую-то одежду и вернуться к компании, чтобы не было подозрений. И надо привести Сару, чтобы не думали, что она погибла.
— Ты можешь идти? — спрашиваю я.
— Думаю, да.
— Иди за мной.
— Куда мы идем?
— Мне нужно достать одежду. Надеюсь, у кого-то из футболистов есть сменка, чтобы переодеться после тренировки.
Мы идем через лес. Я хочу добраться до машин и пошарить в них на предмет одежды.
— Что сейчас произошло, Джон? Что вообще происходит?
— Ты была в огне, и я тебя достал.
— То, что ты сделал, это невозможно.
— Для меня возможно.
— Что это значит?
Я смотрю на нее. Я надеялся никогда не говорить ей того, что скажу сейчас. Я надеялся не раскрываться в Парадайзе, хотя и понимал, что это, наверное, нереально. Генри всегда велел ни с кем слишком не сближаться. Потому что, если ты это сделаешь, люди в какой-то момент заметят, что ты другой, и понадобятся объяснения. А это означает, что нам придется уехать. Мое сердце колотится, и руки трясутся, но это не от холода. Чтобы оставалась хоть какая-то надежда не уехать и разобраться с тем, что я сделал, я должен ей рассказать.
— Я не тот, кем ты меня считаешь, — говорю я.
— А кто ты?
— Я — Четвертый.
— Что это значит?
— Сара, может, это покажется тебе глупым и безумным, но то, что я скажу тебе, это правда. Ты должна мне поверить.
Она касается рукой моего лица.
— Если ты говоришь, что это правда, то я тебе поверю.
— Это правда.
— Тогда расскажи мне.
— Я инопланетянин. Я четвертый из девяти детей, отправленных на Землю после того, как наша планета была уничтожена. У меня есть способности, которых нет ни у кого из людей и которые позволяют мне делать то, что я только что сделал. И на Земле есть другие пришельцы, которые охотятся за мной, которые атаковали мою планету, и если они найдут меня, то убьют.
Я жду, что Сара даст мне пощечину, или поднимет меня на смех, или закричит, или повернется и убежит. Она останавливается и смотрит на меня. Смотрит мне прямо в глаза.
— Ты говоришь мне правду? — говорит она.
— Да.
Я смотрю ей в глаза и хочу, чтобы она мне поверила. Она долгую секунду изучающе смотрит на меня в ответ, а потом кивает.
— Спасибо, что спас мне жизнь. Мне не важно, кто ты и откуда ты. Для меня ты — Джон, парень, которого я люблю.
— Что?
— Я люблю тебя, Джон, и ты спас мне жизнь, и важно только это.
— Я тоже тебя люблю. И буду любить всегда.
Я обхватываю ее руками и целую. Через минуту или около того она отстраняется.
— Пойдем, найдем тебе одежду и вернемся к компании, чтобы они знали, что мы целы.

Сара находит одежду в четвертой машине, которую мы проверяем. Это достаточно похоже на то, что было на мне — джинсы и рубашка, чтобы никто не заметил разницы. Подходя к дому, мы останавливаемся подальше от него, но так, чтобы нам все было видно. Дом обрушился, и от него осталась искореженная груда черных головешек, политых водой. Иногда поднимаются струйки дыма, которые выглядят призрачными в ночном небе. Три пожарные машины. Я насчитываю шесть полицейских машин. Вижу девять фонариков, но не слышу никаких звуков рядом с ними. Если из компании кто-то и ушел, то совсем немногие. Людей оттеснили в сторону, вокруг дома натянута желтая заградительная лента. Полицейские кого-то опрашивают. В центре всего этого пятеро пожарных ковыряются в развалинах.
Потом я слышу, как кто-то позади меня кричит: «Вот они!» Все глаза в толпе оборачиваются в мою сторону. У меня уходит не меньше пяти секунд, чтобы понять, что кричавший имел в виду меня. К нам подходят четверо полицейских. За ними стоит мужчина с блокнотом и диктофоном. Пока мы с Сарой искали одежду, мы договорились, что будем рассказывать. Я подошел с задней стороны дома, где она смотрела на огонь. Она выпрыгнула из окна второго этажа с собаками, которые после этого убежали. Мы стояли и наблюдали на всем поодаль от толпы, но потом подошли и смешались с ней. Я объяснил ей, что мы никому не можем рассказывать, что случилось на самом деле, даже Сэму и Генри, потому что, если кто-нибудь узнает правду, мне придется немедленно уехать. Мы договорились, что я буду отвечать на вопросы, а она — подтверждать все, что бы я ни сказал.
— Вы Джон Смит? — спрашивает один из полицейских. Он среднего роста, сутуловат. У него не то чтобы избыточный вес, но он не в лучшей форме, у него небольшое брюшко, и весь он какой-то рыхлый.
— Да, а что?
— Два человека говорят, что вы вбежали в дом, а потом вылетели сзади из него, как Супермен, держа в руках собак и девушку.
— Серьезно? — спрашиваю я с недоверием. Сара стоит рядом со мной.
— Так они говорят.
Я притворно смеюсь.
— В доме был пожар. Разве похоже, что я был в горящем доме?
Он сдвигает брови и упирается руками в бока.
— Так вы говорите, что не входили туда?
— Я подошел сзади, чтобы отыскать Сару, — отвечаю я. — Она сумела выбраться с собаками. Мы стояли там и смотрели на пожар, а потом пришли сюда.
Полицейский смотрит на Сару.
— Это правда?
— Да.
— Ну, а кто же тогда вбегал в дом? — встревает репортер, который стоит рядом. Он заговорил первый раз. Он смотрит на меня проницательным оценивающим взглядом. Я уже вижу, что он не верит тому, что я рассказал.
— Откуда мне знать? — говорю я.
Он кивает и что-то записывает в своем блокноте, я не могу прочитать что.
— Так вы говорите, что двое свидетелей лгут? — спрашивает репортер.
— Бэйнс, — говорит ему офицер, качая головой.
Я киваю.
— Я не входил в дом и не спасал ее или собак. Они были снаружи.
— А кто-то что-то говорил о спасении ее или собак? — спрашивает Бэйнс.
Я пожимаю плечами.
— Я думал, вы это имели в виду.
— Я ничего не имел в виду.
Подходит Сэм с моим телефоном. Я пытаюсь остановить его взглядом и дать понять, что он выбрал неподходящее время, но он не понимает и все равно отдает телефон.
— Спасибо, — говорю я.
— Я рад, что с тобой все в порядке, — замечает он.
Полицейский уставился на него, и он ретируется.
Бэйнс смотрит, прищурившись. Он жует резинку, пытаясь состыковать всю информацию. Кивает сам себе.
— Так вы отдали свой телефон другу перед прогулкой? — спрашивает он.
— Я отдал свой телефон во время вечеринки. Мне было неудобно с телефоном в кармане.
— Ну, конечно, — говорит Бэйнс. — И куда же вы пошли?
— Ну, все, Бэйнс, хватит вопросов, — обрывает его полицейский.
— Я могу идти? — спрашиваю я его. Он кивает. Я ухожу с телефоном в руке, набирая номер Генри. Сара идет рядом.
— Алло, — отвечает Генри.
— Можно меня забирать, — говорю я. — Здесь был жуткий пожар.
— Что?
— Ты можешь просто нас забрать?
— Да. Сейчас буду.
— А как вы можете объяснить рану у вас на голове? — спрашивает сзади Бэйнс. Он шел за мной и слышал мой разговор с Генри.
— Я ободрался в лесу об ветку.
— Очень удобное объяснение, — говорит он и снова что-то записывает в блокноте. — Вы знаете, я способен отличать, когда мне врут.
Я не обращаю на него внимания и ухожу, держа Сару за руку. Мы идем к Сэму.
— Я доберусь до правды, мистер Смит, я всегда добираюсь, — кричит сзади Бэйнс.
— Генри едет, — говорю я Сэму и Саре.
— В чем дело, черт возьми? — спрашивает Сэм.
— Кто его знает. Кто-то думает, что я вбегал в дом. Наверное, кто-то слишком пьяный, — говорю я больше не для Сэма, а для Бэйнса.
Мы дожидаемся Генри в конце подъезда к дому. Приехав, он выходит из машины и смотрит на тлеющие в отдалении развалины.
— О, черт! Дай слово, что ты в этом не замешан, — говорит он.
— Не замешан, — отвечаю я.
Мы забираемся в пикап. Он выезжает, поглядывая на дымящиеся развалины.
— Вы, ребята, пахнете дымом, — замечает Генри.
Никто из нас не отвечает, мы едем в молчании. Сначала мы высаживаем Сэма, потом Генри направляется к дому Сары.
— Я не хочу уходить от тебя этой ночью, — говорит Сара.
— Я тоже не хочу.
Когда мы приезжаем к ее дому, я выхожу с ней и провожаю до дверей. Я обнимаю ее на прощание, а она не отпускает меня.
— Ты мне позвонишь, когда приедешь домой?
— Конечно.
— Я люблю тебя.
Я улыбаюсь.
— Я тоже тебя люблю.
Она уходит в дом. Я возвращаюсь к машине, где ждет Генри. Мне надо сообразить, как сделать так, чтобы он не узнал правду о случившемся ночью и не заставил нас уехать из Парадайза. Генри трогается и едет домой.
— Что случилось с твоей курткой? — спрашивает он.
— Она была в чулане у Марка.
— А что с головой?
— Я ударился, когда выбирался из дома еще в начале пожара.
Он смотрит на меня с сомнением.
— Это ты пахнешь дымом.
Я пожимаю плечами.
— Там его было полно.
— От чего начался пожар?
— Думаю, от пьянки.
Генри кивает и сворачивает на нашу дорогу.
— Да, — говорит он, — интересно, что будет в понедельник в газетах.
Он оборачивается ко мне, чтобы увидеть мою реакцию.
Я молчу.
«Да, — думаю я, — скорее всего это будет интересно».

0

22

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я не могу уснуть. Я лежу в постели и в темноте смотрю на потолок. Я звоню Саре, и мы разговариваем до трех ночи; затем кладу трубку и продолжаю лежать с широко открытыми глазами. В четыре я выбираюсь из кровати и выхожу из комнаты. Генри сидит за кухонным столом и пьет кофе. Он поднимает на меня глаза, под глазами мешки, волосы взъерошены.
— Чем занят? — спрашиваю я.
— Тоже не мог уснуть, — отвечает он. — Проверял новости.
— Что-нибудь нашел?
— Да, но еще не понял, что это для нас значит. Людей, которые писали и издавали «Они ходят среди нас», людей, с которыми мы встречались, пытали и убили.
Я сажусь напротив него.
— Что?
— Их обнаружила полиция после того, как позвонили соседи и сказали, что из дома доносятся крики.
— Они не знали, где мы живем.
— Не знали. К счастью. Но это означает, что могадорцы становятся наглее. И что они близко. Если мы услышим или увидим еще хоть что-то подозрительное, нам надо будет уехать немедленно, без вопросов, без разговоров.
— Хорошо.
— Как твоя голова?
— Болит, — говорю я. Понадобилось семь швов, чтобы зашить рану. Генри сам их наложил. На мне мешковатая толстовка. Я уверен, что на одну из ран на спине тоже надо бы наложить швы, но тогда пришлось бы снимать толстовку и как бы я объяснил Генри другие порезы и царапины? Он бы точно понял, что произошло. Мои легкие все еще горят. И боль стала только сильнее.
— Так пожар начался в подвале?
— Да.
— А ты был в гостиной?
— Да.
— Как ты узнал, что он начался в подвале?
— Потому что все побежали снизу.
— А когда ты уходил, ты знал, что в доме никого нет?
— Да.
— Как?
Я понимаю, что он хочет поймать меня на противоречиях, что он принял мой рассказ с недоверием. Я знаю, что он не верит, будто я просто стоял на улице и смотрел, как и все остальные.
— Я не входил в дом, — говорю я.
Мне больно это делать, но я смотрю ему в глаза и лгу.
— Я тебе верю, — отвечает он.

Я просыпаюсь около полудня. На улице щебечут птицы, в окно льется солнечный свет. Я вздыхаю с облегчением. Тот факт, что мне дали так долго спать, означает, что нет никаких уличающих меня новостей. Иначе меня бы вытряхнули из постели и заставили паковаться.
Я переворачиваюсь со спины, и тут меня пронзает боль. Такое чувство, что кто-то толкает меня в грудь и сдавливает ее. Я не могу сделать полный вдох. Если пытаюсь, то возникает острая боль. Это меня пугает.
Берни Косар посапывает, свернувшись калачиком возле меня. Я бужу его, начиная с ним бороться. Сначала он рычит, потом тоже борется. Так у нас начинаются все дни — я бужу храпящего рядом пса. Его виляющий хвост и высунутый язык тут же улучшают мое самочувствие. Не беда, что болит грудь. Не важно, что мне принесет этот день.
Пикапа нет. На столе записка: «Уехал в магазин. Буду к часу». Я выхожу из дома. У меня болит голова, мои руки красные и в пятнах, порезы чуть припухли, как будто меня поцарапала кошка. Я не думаю о порезах, о головной боли, о жжении в груди. А думаю о том, что я все еще здесь, в Огайо, что завтра я пойду в школу, в которую хожу уже три месяца, и что сегодня вечером я увижу Сару.
Генри приезжает в час. У него усталый взгляд, и я понимаю, что он так и не спал. Выложив продукты, он уходит к себе в спальню и закрывает дверь. Мы с Берни Косаром идем на прогулку в лес. Я пытаюсь бежать и какое-то время могу это делать, но потом боль становится слишком сильной, и я вынужден остановиться. Мы идем и проходим, наверное, километров восемь. Лес заканчивается у еще одной проселочной дороги, похожей на нашу. Я разворачиваюсь и иду назад. Когда я возвращаюсь, Генри все еще у себя в комнате за закрытой дверью. Я сажусь на веранде. Я напрягаюсь всякий раз, когда мимо проезжает машина. Мне все кажется, что одна из них остановится. Но они не останавливаются.
Уверенность, которую я испытывал утром, потихоньку уходит, по мере того как день близится к концу. «Парадайз Газетт» не выходит по воскресеньям. Будет ли в ней статья завтра? Думаю, я все это время ждал то ли звонка, то ли прихода того самого репортера, то ли новых вопросов от полиции. Не знаю, почему меня так тревожит какой-то заштатный репортер, но он был настойчив — слишком настойчив. И я знаю, что он не поверил моему рассказу.
Но к нам никто не приходит. Никто не звонит. Я чего-то ждал, а когда не дождался, то меня заполнил страх, что я буду разоблачен. «Я доберусь до правды, мистер Смит. Я всегда добираюсь», — сказал Бэйнс. Я думаю о том, чтобы поехать в город, попытаться найти его и разубедить, но я знаю, что это только усилило бы подозрения. Все, что мне остается, это затаиться и надеяться на лучшее.
Я не был в этом доме.
Мне нечего скрывать.

Вечером приезжает Сара. Мы идем в мою комнату, я лежу на спине и обнимаю ее. Ее голова у меня на груди, и она положила на меня ногу. Она расспрашивает обо мне, о моем прошлом, о Лориен, о могадорцах. Я все еще изумляюсь, как быстро и легко Сара всему поверила и все приняла. Я на все отвечаю ей правду, и это приятно после той лжи, которую я говорил последние несколько дней. Но когда мы говорим о могадорцах, я начинаю бояться. Я боюсь, что они нас найдут. Что то, что я сделал, нас разоблачит. Я бы все равно это сделал, потому что иначе Сара бы погибла, но я испуган. Я также страшусь того, что сделает Генри, когда все узнает. Хотя и не биологически, но по всем своим намерениям и целям он — мой отец. Я его люблю, он любит меня, и я не хочу его разочаровывать. И пока мы лежим, мой страх переходит на новый уровень. Это невыносимо — не знать, что тебя ждет завтра. Неопределенность режет меня пополам. В комнате темно. Метрах в двух от нас на подоконнике подрагивает пламя горящей свечи. Я делаю глубокий вдох, то есть лишь настолько глубокий, насколько я могу.
— Ты в порядке? — спрашивает Сара.
Я обвиваю ее руками.
— Я скучаю по тебе, — говорю я.
— Скучаешь? Но ведь я здесь.
— Это худшее из ощущений. Когда человек рядом с тобой, а ты все равно по нему скучаешь.
— Сумасшедший.
Она притягивает мое лицо к своему и целует, ее мягкие губы на моих губах. Я не хочу, чтобы она останавливалась. Я никогда не хочу, чтобы она останавливалась, когда она меня целует. Пока она меня целует, все хорошо. Все правильно. Если бы я только мог, я бы навсегда остался в этой комнате. Пусть мир живет без меня, без нас. До тех пор пока мы можем здесь оставаться, вместе, в объятиях друг друга.
— Завтра, — говорю я.
Она поднимает на меня глаза.
— Что завтра?
Я качаю головой.
— На самом деле я не знаю, — говорю я. — Думаю, я просто напуган.
Она смотрит на меня с недоумением.
— Чем напуган?
— Я не знаю, — отвечаю я. — Просто напуган.

Когда мы с Генри возвращаемся, отвезя Сару домой, я иду в свою спальню и ложусь на то самое место, где лежала она. Я все еще чувствую на кровати ее запах. Я не усну. И даже пытаться не буду. Я хожу по комнате. Когда Генри ложится, я выхожу и пишу за кухонным столом при свете свечи. Я пишу о Лориен, о Флориде, о том, что я видел, когда начались наши первые тренировки, — о войне, о животных, об образах из детства. Я надеюсь, что наступит какое-то огромное облегчение, но его нет. Мне становится только грустнее.
Когда у меня затекает рука, я выхожу из дома и стою на веранде. Холодный воздух облегчает боль от дыхания. Луна почти полная, только одна сторона аккуратно подрезана. До рассвета два часа, и с рассветом придет новый день — с новостями за уик-энд. Нам на ступеньки газету бросают в шесть, иногда в шесть тридцать. К этому времени я уже буду в школе, и, если я окажусь в новостях, то откажусь уезжать, не увидевшись еще раз с Сарой, не попрощавшись с Сэмом.
Я иду в дом, переодеваюсь, собираю сумку. Возвращаюсь к выходу на цыпочках и тихо закрываю за собой дверь. Спускаюсь на три ступеньки с веранды, когда слышу поскребывание за дверью. Я поворачиваюсь, открываю ее, и выбегает Берни Косар. «Ладно, — думаю я, — пойдем вместе».
Мы идем, часто останавливаясь и прислушиваясь к тишине. Ночь темная, но потом небо на востоке озаряется бледным светом, как раз когда мы входим на территорию школы. На стоянке нет машин, и в здании совсем нет света. Перед самым входом в школу, рядом с изображением пирата, лежит большой валун, расписанный прежними выпускниками. Я сажусь на него. Берни Косар лежит на траве метрах в двух от меня. Я сижу уже получаса, когда приходит первая машина, минивэн, и я предполагаю, что это Хоббс, уборщик, который приехал пораньше, чтобы навести в школе порядок, но я ошибаюсь. Минивэн подъезжает к входу, и водитель выходит, оставив двигатель включенным. Он несет стопку газет, стянутую бечевкой. Мы киваем друг другу, он бросает газеты у дверей и уезжает. Я остаюсь на камне. Презрительно смотрю на газеты. Мысленно осыпаю их ругательствами и запугиваю, чтобы они не принесли дурных новостей, которых я страшусь.
— Я в субботу не был в том доме, — произношу я громко и сразу чувствую себя идиотом. Потом я отворачиваюсь, вздыхаю и спрыгиваю с камня. — Ну, — говорю я Берни Косару, — вот и они, к худу или к добру.
Он открывает глаза, затем сразу опять закрывает и продолжает дремать на холодной земле.
Я разрываю бечевку и беру верхнюю газету. История с пожаром вынесена на первую полосу. На самом верху фотография пожарища, сделанная на следующее утро на рассвете. В ней есть что-то жестокое, сулящее беду. Черный пепел на фоне оголенных деревьев и покрытой инеем травы. Я читаю заголовок:

ДОМ ДЖЕЙМСОВ ОБРАЩАЕТСЯ В ДЫМ

Я задерживаю дыхание, а где-то в кишках у меня засело мерзкое чувство, будто сейчас меня настигнут страшные новости. Я пробегаю глазами статью. Я ее не читаю, а только ищу свое имя. Я добираюсь до конца статьи. Я моргаю и трясу головой, чтобы избавиться от паутинки напряжения на глазах. У меня появляется осторожная улыбка. Потом я просматриваю статью еще раз.
— Ничего, — говорю я. — Берни Косар, здесь нет моего имени!
Он не обращает на меня внимания. Я бегу по траве и запрыгиваю обратно на камень.
— Здесь нет моего имени! — кричу я снова, теперь во всю мочь.
Я сажусь и читаю статью. Заголовок обыгрывает название фильма с Ничем и Чонгом «Обращенные в дым», который, видимо, рассказывает о наркотиках. Полиция считает, что пожар начался от сигареты с марихуаной, которую курили в подвале. Понятия не имею, откуда взялась такая информация, тем более что она совершенно неверная. Сама по себе статья черствая и противная, это почти что атака на семью Джеймсов. Мне не понравился репортер. Он явно имеет что-то против Джеймсов. Кто знает, почему?
Я сижу на камне и успеваю перечитать статью три раза, прежде чем приезжает первый сотрудник и открывает двери. У меня с лица не сходит улыбка. Я остаюсь в Огайо, в Парадайзе. Название городка больше не кажется мне дурацким. В своем воодушевлении я все же чувствую, что что-то упускаю, что забываю о ключевом вопросе. Но я так счастлив, что мне все равно. Что теперь может мне навредить? Моего имени в статье нет. Я не вбегал в этот дом. Доказательство здесь, у меня в руках. Никто не может сказать ничего другого.

— Чему ты так радуешься? — спрашивает Сэм на уроке астрономии. Я так и не перестал улыбаться.
— Ты газету утром читал?
Он кивает.
— Сэм, меня не было в доме! Мне не надо уезжать.
— А с чего бы им писать о тебе в газете? — спрашивает он.
Я ошарашен. Я открываю было рот, чтобы начать с ним спорить, но тут в класс входит Сара. Она не спеша идет по проходу.
— Привет, красавица, — говорю я.
Она наклоняется и целует меня в щеку, к этой радости я никогда не привыкну.
— Кто-то сегодня в счастливом настроении, — замечает она.
— Счастлив, потому что вижу тебя, — говорю я. — Нервничаешь перед экзаменом по вождению?
— Может, немножко. Жду не дождусь, когда это будет позади.
Она садится рядом со мной. «Это мой день, — думаю я. — Я хотел быть здесь, и я здесь. С одной стороны от меня Сара, с другой — Сэм».
Я хожу на уроки, как делаю это в любые другие дни. Я сижу с Сэмом за обедом. Мы не говорим о пожаре. Наверное, во всей школе только мы двое о нем и не говорим. Все рассказывают одно и то же. Я ни разу не слышу своего имени. Как я и ожидал, Марка в школе нет. Расходится слух, что его и еще несколько человек временно отстраняют от занятий из-за истории с подожженной газетой. Я не знаю, правда это или нет. Я не знаю, не все ли мне равно.

К тому времени, когда мы с Сарой входим в кухню на восьмой урок — домашнего хозяйства, — моя уверенность в том, что мне ничто не угрожает, так окрепла, что я уже убежден: я ошибаюсь, я что-то упустил. Сомнение подкрадывалось целый день, но я все время сразу же отталкивал его.
Мы готовим пудинг из тапиоки. Легкое дело. На середине урока дверь кухни открывается. Это дежурный по коридору. Я смотрю на него и сразу понимаю, что это значит. Поставщик дурных новостей. Вестник смерти. Он идет прямо ко мне и вручает листок бумаги.
— Мистер Харрис хочет тебя видеть, — говорит он.
— Сейчас?
Он кивает.
Я смотрю на Сару и пожимаю плечами. Я не хочу, чтобы она видела мой страх. Я улыбаюсь ей и направляюсь к двери. Перед тем, как выйти, я оборачиваюсь и снова смотрю на нее. Она склонилась над столом, смешивая ингредиенты для пудинга, на ней тот же зеленый фартук, который я ей завязал в мой первый день в школе, день, когда мы пекли оладьи и ели их из одной тарелки. Ее волосы стянуты в хвост, и свободные пряди свисают перед лицом. Она убирает их за уши и, делая это, видит, что я стою в дверях и смотрю на нее. Я продолжаю смотреть, стараясь запомнить эту минуту в малейших деталях, как она держит в руке деревянную ложку, ее кожу цвета слоновой кости в падающем сзади свете, нежность ее глаз. У нее на воротнике блузки расстегнулась пуговица. Интересно, знает ли она об этом. Потом дежурный что-то говорит у меня за спиной. Я машу Саре, закрываю дверь и иду по коридору. Я не спешу, пытаясь убедить себя, что это какая-то формальность, что мы забыли подписать какой-то документ или понадобилось сделать копии. Но я знаю, что это не просто формальность.
Когда я вхожу в кабинет, мистер Харрис сидит за своим столом. Он улыбается так, что приводит меня в смятение, это та же гордая улыбка, с которой он забирал с урока Марка на интервью.
— Садись, — говорит он. Я сажусь. — Так это правда? — спрашивает он. Он бросает взгляд на экран своего компьютера, потом снова смотрит на меня.
— Что правда?
У него на столе лежит конверт, на котором черными чернилами от руки написано мое имя. Он видит, что я смотрю на него.
— Ах, да, это пришло тебе по факсу примерно полчаса назад.
Он берет конверт и бросает мне. Я его ловлю.
— А что это? — спрашиваю я.
— Понятия не имею. Как только факс пришел, мой секретарь сразу запечатала его в конверт.
Несколько вещей происходят одновременно. Я открываю конверт и достаю его содержимое. Две страницы. Верхняя — титульная, на ней мое имя и слово «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО », написанное большими черными буквами. Я убираю эту страницу под вторую. На второй всего одно предложение, написанное заглавными буквами. Никакого имени. Только два слова, отпечатанные черными чернилами на белом листке.
— Так как же, мистер Смит, это правда? Вы вбегали в этот дом, чтобы спасти Сару и собак? — спрашивает мистер Харрис. У меня кровь приливает к лицу. Я поднимаю глаза. Он разворачивает монитор ко мне, чтобы я мог прочитать на экране. Это блог «Парадайз Газетт». Мне не нужно смотреть на имя автора, чтобы узнать, кто это написал. Одного заголовка более чем достаточно.

Пожар в доме Джеймсов: нерассказанная история

Дыхание застревает у меня в горле. Мое сердце бешено колотится. Мир остановился, во всяком случае, так мне кажется. Внутри меня все замерло. Я снова смотрю на листок бумаги, который держу в руках. Белой, гладкой на ощупь бумаги. На ней написано:

ТЫ — ЧЕТВЕРТЫЙ?

Обе страницы выпадают у меня из рук, планируют на пол и неподвижно лежат на нем. «Я не понимаю, — думаю я. — Как такое возможно?»
— Так это правда? — спрашивает мистер Харрис.
У меня отвисает челюсть. Мистер Харрис улыбается, гордый, счастливый. Но я вижу не его. Я вижу то, что за ним, за окном его кабинета. Из-за угла появляется красное пятно, оно движется быстрее обычного, быстрее, чем было бы безопасно. Визг шин, когда оно врывается на стоянку. Когда пикап делает второй поворот, из-под его колес летит гравий. Генри, склонившийся над рулем, словно обезумевший маньяк. Он так сильно бьет по тормозам, что все его тело дергается, и пикап с визгом останавливается.
Я закрываю глаза.
Я опускаю лицо в ладони.
За окном я слышу, как дверь пикапа открывается. Слышу, как она захлопывается.
Через минуту Генри будет в кабинете.

0

23

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— С вами все в порядке, мистер Смит? — спрашивает директор. Он изображает самый озабоченный взгляд, на какой только способен, но уже через секунду его лицо снова расплывается в улыбке.
— Нет, мистер Харрис, — говорю я. — Со мной не все в порядке.
Я поднимаю с пола листок. Я снова читаю его. Откуда он пришел? Что они теперь, просто играют с нами? На листе ни номера, ни адреса, ни имени, только два слова и вопросительный знак. Я поднимаю глаза и смотрю в окно. Пикап Генри припаркован, из выхлопной трубы идет дым. Он войдет и уведет меня, не задерживаясь ни на секунду. Я снова смотрю на экран компьютера. Статья размещена в 11:59, почти два часа назад. Меня изумляет, что Генри приехал так поздно, только сейчас. У меня начинает кружиться голова и я чувствую, что пошатываюсь.
— Вам нужна медсестра? — спрашивает мистер Харрис.
«Медсестра, — думаю я. — Нет, мне не нужна медсестра». Комната медсестры рядом с кухней класса домашнего хозяйства. «Что мне нужно, мистер Харрис, так это вернуться на пятнадцать минут назад, до того момента, когда пришел дежурный по коридору». Сара уже, наверное, поставила пудинг на плиту. Интересно, успел ли он закипеть. Смотрит ли она на дверь, ожидая моего возвращения?
До кабинета директора доходит слабое эхо от хлопнувшей входной двери. Через пятнадцать секунд Генри будет здесь. Потом в пикап. Потом домой. Куда потом? Мэн? Миссури? Канада? Другая школа, новое начало, еще одно новое имя.
Я почти тридцать часов не спал и только сейчас чувствую изнеможение. Но потом вместе с ним приходит что-то еще, и в долю секунды между срабатыванием инстинкта и действием осознание того, что я навсегда уеду, ни с кем даже не попрощавшись, становится нестерпимым. У меня суживаются глаза, лицо искажается гримасой агонии, и — без размышления, даже не понимая, что я собираюсь сделать, — я прыгаю через стол мистера Харриса в окно, которое разлетается за мной на миллион осколков. Сзади слышен крик ужаса.
Мои ноги приземляются на траву. Я поворачиваюсь направо и бегу через двор, при этом окна классов сливаются в одну сплошную линию, через парковку и в лес, который начинается за бейсбольным полем. У меня порезы от стекла на лбу и на левом локте. У меня горят легкие. Черт с ней, с болью. Я продолжаю бежать, листок бумаги все еще у меня в правой руке. Я засовываю его в карман.
С чего бы могадорцам посылать факс? Почему им просто не прийти? В этом их главное преимущество, появляться неожиданно, без предупреждения. Выгода от неожиданности.
В лесу я резко сворачиваю влево, продираясь через чащобные участки, пока лес не кончается и не начинается поле. Коровы, жующие свою жвачку, пустыми глазами смотрят, как я пролетаю мимо. Я добираюсь до дома быстрее Генри. Берни Косара нигде не видно. Я врываюсь в дверь и останавливаюсь как вкопанный. Дыхание застревает в горле. За кухонным столом перед открытым лэптопом Генри кто-то сидит, и я тут же думаю, что это один из них. Они переиграли меня, сделали так, что я оказался один, без Генри. Человек за столом оборачивается, и я сжимаю кулаки, готовый драться.
Но это Марк Джеймс.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
— Я пытаюсь понять, что происходит, — отвечает он, и в глазах у него явный страх. — Кто ты, черт возьми?
— Ты это о чем?
— Смотри, — говорит он, показывая на экран компьютера.
Я подхожу к нему, но смотрю не на экран, мои глаза уставились на белый листок бумаги рядом с компьютером. Это точная копия листка, который лежит у меня в кармане, только бумага толще, чем факсовая. А потом я замечаю кое-что еще. Внизу совсем мелко от руки написан телефонный номер.
Но ведь не могут же они ожидать, что мы им позвоним? «Да, это я, Четвертый. Я здесь и жду вас. Мы десять лет от вас бегали, а теперь, пожалуйста, приходите и убейте нас, мы не станем драться». Это полная бессмыслица.
— Это твое? — спрашиваю я.
— Нет, — говорит он. — Но экспресс-почта UPS доставила это, как раз когда я пришел. Я показывал твоему отцу видео, а он прочитал это и выбежал из дома.
— Какое видео? — спрашиваю я.
— Смотри, — говорит он.
Я смотрю в компьютер и вижу, что открыт YouTube. Он нажимает кнопку проигрывания. Это плохого качества видео, словно отснятое мобильным. Я сразу узнаю дом, спереди охваченный огнем. Камера трясется, но все равно слышен лай собак и приглушенные всхлипы в толпе. Потом кто-то выходит из толпы, обходит дом сбоку и идет к задней его части. Объектив камеры переводится на заднее окно, из которого доносится лай. Лай прекращается, и я закрываю глаза, потому что знаю, что будет дальше. Проходит примерно двадцать секунд, и в тот момент, когда я вылетаю из окна с Сарой в одной руке и с собакой в другой, Марк включает паузу. Камера дает крупный план, и наши лица узнаются безошибочно.
— Кто ты? — спрашивает Марк.
Я игнорирую его вопрос, и сам спрашиваю.
— Кто это снял?
— Понятия не имею, — отвечает он.
Перед домом из-под колес пикапа летит гравий, когда подъезжает Генри. Я стою, и мое первое побуждение — бежать, выбраться из дома и вернуться в школу, где, как я знаю, Сара будет долго проявлять фотографии — до ее экзамена на права в полпятого. Ее лицо на этом видео так же отчетливо видно, как и мое, и это ставит ее в такую же опасность, как меня. Но что-то удерживает меня от побега, вместо этого я перехожу на другую сторону стола и жду. Дверь пикапа захлопывается. Генри входит в дом через пять секунд, перед ним врывается Берни Косар.
— Ты мне солгал, — заявляет Генри, стоя в дверях, у него каменное выражение лица и сжаты челюсти.
— Я лгу всем, — отвечает я. — Научился этому от тебя.
— Мы не лжем друг другу! — кричит он.
Мы не отрываясь смотрим друг на друга.
— Что происходит? — спрашивает Марк.
— Я не уеду, не найдя Сары, — говорю я. — Она в опасности, Генри!
Он качает головой.
— Сейчас не время сентиментальничать, Джон. Ты что, не видишь этого? — восклицает он, идет через комнату, поднимает листок и начинает размахивать им передо мной. — Откуда, черт побери, ты думаешь, это пришло?
— Что, черт возьми, происходит? — почти вопит Марк.
Я игнорирую бумагу и Марка и смотрю в глаза Генри.
— Да, я видел это и поэтому должен вернуться в школу. Они увидят ее и будут охотиться за ней.
Генри начинает двигаться по направлению ко мне. После его второго шага я поднимаю руку и останавливаю его, примерно в трех метрах от себя. Он пытается идти дальше, но я удерживаю его на месте.
— Мы должны убираться отсюда, Джон, — говорит он подавленным, почти умоляющим голосом.
Держа его на расстоянии, я иду в направлении моей комнаты. Он больше не пытается сдвинуться с места. Он ничего не говорит, стоит и смотрит на меня с болью во взгляде, взгляде, от которого мне становится так плохо, как никогда прежде. Мне приходится отвести глаза. Когда я подхожу к своей двери, наши взгляды снова встречаются. Его плечи ссутулились, руки висят, как будто он не знает, что ему с собой делать. Он просто смотрит на меня, и у него такой вид, будто он может расплакаться.
— Извини, — говорю я, получая тем самым фору, поворачиваюсь, бегу через свою комнату, хватаю из ящика комода нож, которым чистил рыбу, когда мы еще жили во Флориде, выпрыгиваю в окно и бегу в лес. Сзади я слышу лай Берни Косара — и больше ничего. Я пробегаю километра два и останавливаюсь на большой поляне, где мы с Сарой делали снежных ангелов. Наша поляна, как она ее называла. Поляна, на которой летом мы бы устраивали пикники. Боль у меня в груди при мысли, что меня здесь летом не будет, такая сильная, что я сгибаюсь и стискиваю зубы. Если бы я только мог ей позвонить и предупредить, чтобы она выбиралась из школы. Мой телефон и все, что я взял с собой в школу, осталось в шкафчике. Я уберегу ее от беды, потом вернусь к Генри, и мы с ним уедем.
Я поворачиваюсь и бегу к школе, бегу так быстро, как только позволяют мои легкие. Я прибегаю, когда со стоянки начинают уходить автобусы. Я наблюдаю за ними с опушки. Перед школой стоит Хоббс и вымеряет большой лист фанеры, чтобы закрыть окно, которое я разбил. Я замедляю дыхание, делаю все, чтобы прояснить свой ум. Я смотрю, как выезжают машины, пока их не остается совсем мало. Хоббс закрывает окно и уходит в школу. Интересно, предупредили ли его насчет меня, проинструктировали ли звонить в полицию, если он меня увидит. Я смотрю на свои часы. Хотя еще только 3:30, но кажется, что темнота наступила быстрее, чем обычно, это густая темнота, тяжелая, обволакивающая. На стоянке включились фонари, но и они кажутся тусклыми и какими-то недоделанными.
Я выхожу из леса, иду через бейсбольное поле и вхожу на стоянку. Здесь с десяток пустых машин. Дверь в школу уже заперта. Я берусь за ручку, закрываю глаза, фокусируясь на ней, и замок щелкает. Я вхожу внутрь и никого не вижу. В коридоре горит только половина ламп. Воздух тих и спокоен. Где-то я слышу звук полотерной машины.
Я сворачиваю в холл, и взгляду открывается дверь в фотолабораторию. Сара. До своего экзамена она собиралась проявлять фотографии. Проходя мимо своего шкафчика, я открываю его. Моего телефона здесь нет, шкафчик совсем пуст. Телефон кто-то взял, надеюсь, что Генри. По дороге до фотолаборатории я никого не встречаю. Где спортсмены, участники музыкальной группы, учителя, которые часто засиживаются допоздна, чтобы выставлять оценки или что они там еще делают? У меня появляются плохие предчувствия, и я боюсь, что с Сарой уже случилось что-то ужасное. Я прикладываю ухо к двери темной комнаты, но не слышу ничего, кроме жужжания полотерной машины, доносящегося откуда-то из дальней части коридора. Я делаю глубокий вдох и пробую открыть дверь. Она заперта. Я снова прикладываю к ней ухо и легко стучу. Никакого ответа, но я слышу какое-то легкое шуршание внутри. Я делаю глубокий вдох, с напряжением думаю о том, что могу найти внутри, и отпираю дверь.
В комнате темно. Я зажигаю свои ладони и провожу руками сначала в одну сторону, потом в другую. Я ничего не вижу и думаю, что в комнате пусто, но улавливаю в углу какое-то совсем легкое движение. Я нагибаюсь и вижу, что под стойкой прячется Сара. Я убавляю свет, чтобы она могла увидеть, что это я. Она выглядывает из тени, улыбается и вздыхает с облегчением.
— Они уже здесь, да?
— Если и нет, то скоро будут.
Я помогаю ей подняться с пола, она обнимает меня и сжимает так крепко, что, кажется, не собирается никогда отпускать.
— Я пришла сюда сразу после восьмого урока, и как только закончились занятия, из коридоров стали доноситься все эти странные шумы. И стало совсем темно, так что я заперлась, забралась под стойку и даже боялась пошевелиться. Я догадалась, что что-то не так, особенно после того, как услышала, что ты выпрыгнул из окна, и ты не отвечал на звонки.
— Это было умно, но теперь нам надо выбираться отсюда, и быстро.
Мы выходим из комнаты, держась за руки. Свет в коридоре гаснет, и вся школа погружается во тьму, хотя до наступления темноты на улице еще час с лишним. Примерно через десять секунд свет снова загорается.
— Что происходит? — шепотом спрашивает Сара.
— Я не знаю.
Мы идем по коридору так тихо, как только можем, и шум от наших шагов кажется слабым и приглушенным. Самый быстрый путь — через заднюю дверь, которая выходит на учительскую парковку, пока мы туда идем, шум полотерной машины становится громче. Я предполагаю, что мы наткнемся на Хоббса. Думаю, что он знает, что это я разбил окно. Может, он побьет меня шваброй и вызовет полицию? По-моему, сейчас это уже не имеет значения.
Когда мы доходим до заднего коридора, свет снова гаснет. Мы останавливаемся и ждем, пока он снова зажжется, но он не зажигается. Полотерная машина все еще ровно гудит. Я ее не вижу, но она всего метрах в шести в непроглядной тьме. Мне кажется странным, что машина все еще работает, что Хоббс продолжает чистить пол в темноте. Я включаю свой свет, Сара отпускает мою руку, стоит сзади и держит меня руками за пояс. Сначала я нахожу на стене розетку, потом шнур, потом саму машину. Она стоит на месте, тычась в стену, никто ей не управляет, она работает сама по себе. Меня накрывает паника и следом за ней страх. Саре и мне надо выбираться из школы.
Я выдергиваю шнур из розетки, и машина останавливается, ее жужжание сменяет мягкий гул тишины. Я выключаю свой свет. Где-то вдалеке коридора с медленным скрипом открывается дверь. Я сажусь на корточки, моя спина прижата к стене, Сара крепко держит меня за руку. Мы оба слишком напуганы, чтобы сказать хотя бы слово. Инстинкт заставил меня выдернуть шнур и остановить полотерную машину, и у меня появляется желание снова включить ее, но я знаю, что это нас выдаст, если они здесь. Я закрываю глаза и напряженно вслушиваюсь. Скрип двери обрывается. Из ниоткуда возникает слабый ветерок. Ясно, что не из открытого окна. Я думаю, что, может быть, это тянет из окна, которое я разбил. Потом дверь захлопывается, стекло разбивается, и осколки сыплются на пол.
Сара кричит. Что-то проскальзывает мимо нас, но я не вижу что и не пытаюсь выяснить. Я тяну Сару за руку, и мы бежим по коридору. Я толкаю плечом дверь, и мы выбегаем на стоянку. У Сары перехватывает дыхание, и мы останавливаемся как вкопанные. У меня сжимается горло и по спине проходит дрожь. Фонари все еще горят, но приглушенно, и смотрятся жутковато в густой тьме. Под ближайшим фонарем мы видим его, длинное пальто колышется на ветру, шляпа низко надвинута, чтобы я не видел глаз. Он поднимает голову и усмехается мне.
Сара крепче вцепляется в мою руку. Мы оба отступаем на шаг, спотыкаемся и падаем от спешки. Остальную часть пути обратно мы ползем на четвереньках, пока не упираемся в дверь.
— Давай, — кричу я, вскакивая на ноги. Сара поднимается. Я берусь за ручку, но оказывается, что дверь за нами автоматически заперлась. — Черт!
Боковым зрением я вижу еще одного, который сначала стоит и не двигается. Я вижу, как он делает шаг по направлению ко мне. За ним стоит еще один. Могадорцы. Столько лет прошло, и вот они здесь. Я пытаюсь сконцентрироваться, но мои руки слишком сильно дрожат, чтобы открыть дверь. Я чувствую, что они надвигаются, приближаются. Сара прижимается ко мне, и я ощущаю, что она вся дрожит.
Я не могу сосредоточиться, чтобы открыть дверь. Куда подевалась стойкость под давлением, все эти дни тренировок на заднем дворе? «Я не хочу умирать, — думаю я. — Я не хочу умирать».
— Джон, — говорит Сара, и в ее голосе звучит такой страх, что это заставляет меня напрячься от решимости и широко открыть глаза.
Щелкает замок. Дверь открывается. Мы с Сарой проталкиваемся внутрь, и я захлопываю дверь. С другой стороны слышен стук, словно один из них пнул дверь. Мы бежим по коридору. Сзади слышен шум. Я не знаю, есть ли кто-то из могадорцев в школе. Сбоку разбивается еще одно окно, и Сара вскрикивает от неожиданности.
— Мы не должны шуметь, — говорю я.
Мы пытаемся открывать двери в классы, но все они заперты. Я не думаю, что у меня достаточно времени, чтобы попытаться открыть одну из них. Где-то хлопает дверь, и я не могу определить, впереди или позади нас. Шум слышен позади нас, он приближается, заполняет уши. Сара берет меня за руку, и мы бежим быстрее, мой ум еще опережает нас, пытаясь вспомнить расположение помещений, чтобы мне не пришлось зажигать свой свет и дать себя обнаружить. В конце концов одна дверь открывается, и мы буквально вваливаемся в нее. Это класс истории, в левой части школы, которая выходит на небольшой холм, и, поскольку за окнами шестиметровый обрыв, они затянуты решетками. Темнота облепила стекла, и внутрь не проникает никакого света. Я тихо закрываю дверь и надеюсь, что они нас не увидели. Я провожу своим светом по комнате и быстро выключаю его. Мы одни и прячемся под учительским столом. Я пытаюсь восстановить дыхание. По моему лицу струится пот и щиплет глаза. Сколько их здесь? Я видел, по крайней мере, трех. И наверняка есть и другие. Привели ли они с собой чудовищ, маленьких горностаев, которые так напугали издателей в Атенсе? Я хочу, чтобы здесь был Генри или хотя бы Берни Косар.
Дверь медленно открывается. Я вслушиваюсь, затаив дыхание. Сара прижимается ко мне, и мы обхватываем друг друга руками. Дверь очень медленно движется назад и с щелчком закрывается. Никаких шагов не слышно. Может, они просто открыли дверь и просунули головы, чтобы посмотреть, здесь ли мы? Пошли дальше, не входя? После стольких лет они все же нашли меня; так что они не такие уж ленивые.
— Что мы будем делать? — шепчет Сара через тридцать секунд.
— Я не знаю, — шепотом отвечаю я.
Комната окутана тишиной. Что бы ни открыло дверь, оно либо ушло, либо выжидает в коридоре. Но я знаю, что чем дольше мы здесь сидим, тем больше их прибудет. Нам надо выбираться отсюда. Надо пойти на этот риск. Я делаю глубокий вдох.
— Нам надо уходить, — шепчу я. — Здесь мы не в безопасности.
— Но они там, снаружи.
— Я знаю, и они не собираются уходить. Генри дома, и он в такой же опасности, как и мы.
— Но как же нам выбраться?
Я понятия не имею и не знаю, что сказать. Выход только один — тем же путем, что мы пришли. Сара все еще обхватывает меня руками.
— Мы как сидящие утки, Сара. Они нас найдут и когда найдут, то они уже все будут здесь. Если мы пойдем, то на нашей стороне будет хотя бы эффект неожиданности. Если мы выйдем из школы, то, думаю, я смогу завести машину. Если не смогу, нам придется драться, чтобы проложить себе дорогу.
Она согласно кивает.
Я делаю глубокий вдох и выбираюсь из-под стола. Я подаю Саре руку, и она встает рядом. Мы вместе как можно тише делаем один шаг. Потом другой. Чтобы пересечь комнату, уходит целая минута, и мы никого не встречаем в темноте. Мои ладони совсем слабо светятся, чтобы только не натолкнуться на столы. Я смотрю на дверь. Я ее открою, Сара запрыгнет мне на спину и я побегу изо всех сил и со всей скоростью, на какую способен, с включенным светом, по коридору, из школы, на стоянку или, если это не получится, в лес. Я знаю лес и дорогу домой. Их больше, но у нас с Сарой будет преимущество своей территории.
Когда мы приближаемся к двери, мое сердце бьется так сильно, что я боюсь, как бы могадорцы его не услышали. Я закрываю глаза и медленно тянусь к ручке. Сара напрягается и изо всех сил цепляется за мою ладонь. Когда моя рука уже в двух сантиметрах от ручки и я даже чувствую исходящий от нее холодок, нас обоих хватают сзади и валят на пол.
Я пытаюсь кричать, но мой рот закрывает рука. По мне проносится страх. Я чувствую, что Сара пытается освободиться, и я тоже, но хватка слишком крепкая. Я никогда не думал, что могадорцы окажутся сильнее меня. Я серьезно их недооценил. Теперь не осталось никакой надежды. Я потерпел неудачу. Я подвел Сару и Генри, и я виноват. «Генри, надеюсь, ты будешь сражаться лучше, чем я».
Сара тяжело дышит, и я изо всех сил пытаюсь освободиться, но не могу.
— Ш-ш-ш, перестаньте вырываться, — шепчет мне на ухо голос. Голос женский — Они там и ждут, так что тихо, не шумите.
Это девушка, такая же сильная, как я, может, даже сильнее. Я не понимаю. Она ослабляет хватку, я поворачиваюсь лицом к ней. Мы вглядываемся друг в друга. Над моими светящимися ладонями я вижу лицо чуть старше, чем мое. Карие глаза, высокие скулы, длинные темные волосы, стянутые в хвост, широкий рот и уверенно очерченный нос, оливковая кожа.
— Кто ты? — спрашиваю я.
Она смотрит на дверь и молчит. «Союзник», — думаю я. Кто-то, кроме могадорцев, знает, что мы существуем. Кто-то пришел сюда, чтобы помочь.
— Я — Шестая, — говорит она. — Я постаралась прийти сюда, опередив их.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Как ты узнала, что это я? — спрашиваю я.
Она смотрит на дверь.
— Я пыталась тебя найти с того момента, как был убит Третий. Но все это я объясню потом. А сначала нам надо выбраться отсюда.
— Как ты смогла пройти незамеченной?
— Я умею становиться невидимой.
Я улыбаюсь. То же Наследие, которое было у моего дедушки. Невидимость. И способность делать невидимыми вещи, до которых он дотрагивался, как было с нашим домом на второй день работы Генри.
— Как далеко отсюда ты живешь? — спрашивает она.
— Пять километров.
Я чувствую, как она кивает в темноте.
— У тебя есть Чепан? — спрашивает она.
— Да, конечно. А у тебя нет?
Она переминается с ноги на ногу и выдерживает паузу перед тем, как заговорить, словно извлекая силу из чего-то невидимого.
— Был, — отвечает она. — Она умерла три года назад. С тех пор я сама по себе.
— Мне жаль, — говорю я.
— Это война, на ней умирают. Сейчас нам надо выбраться отсюда, иначе мы тоже умрем. Если они здесь, значит, они уже знают, где ты живешь, и значит, они уже там, так что бесполезно таиться, когда мы выберемся отсюда. Здесь пока только скауты. Солдаты на подходе. У них есть мечи. А вслед за ними появятся и чудовища. У нас мало времени. В лучшем случае у нас есть день. В худшем они уже здесь.
Моя первая мысль: «Они уже знают, где я живу». Я паникую. Генри дома с Берни Косаром, а солдаты и чудовища уже могут быть там. Моя вторая мысль: «Ее Чепан умерла три года назад». Шестая так долго была одна, одна на чужой планете со скольки — с тринадцати лет? С четырнадцати?
— Он дома, — говорю я.
— Кто?
— Генри, мой Чепан.
— Уверена, с ним все в порядке. Они не тронут его, пока ты на свободе. Им нужен ты, и они будут его использовать как приманку для тебя, — говорит Шестая, потом поднимает голову в сторону зарешеченного окна. Мы поворачиваемся и смотрим вместе с ней. По дороге, ведущей к школе, быстро движутся огни пары фар, они едва различимы, и кроме них ничего не видно, они замедляются, проезжают выезд, потом поворачивают во въезд и быстро исчезают. Шестая разворачивается к нам.
— Все двери заблокированы. Как еще мы можем выбраться?
Я думаю об этом и прихожу к выводу, что наилучший вариант — это одно из незарешеченных окон в каком-нибудь другом классе.
— Мы можем выйти через спортзал, — говорит Сара. — Там есть проход под сценой, который открывается за школой, как люк от погреба.
— В самом деле? — спрашиваю я.
Она кивает, и я чувствую гордость.
— Держите меня за руки, — говорит Шестая. Я беру ее за правую руку, Сара — за левую. — Будьте как можно тише. Пока вы держите меня за руки, вы невидимы. Они не смогут нас увидеть, но могут услышать. Как только мы выберемся наружу, мы побежим сломя голову. Мы не сможем их избежать, поскольку они нас уже нашли. Единственная возможность сбежать — это убить их, всех до одного, пока не прибыли другие.
— Хорошо, — говорю я.
— Ты знаешь, что это означает? — спрашивает Шестая.
Я качаю головой. Я не совсем понимаю, о чем она спрашивает.
— От них не отделаешься, — говорит она. — Это значит, что тебе придется драться.
Я собираюсь ответить, но шарканье, которое я уже слышал раньше, останавливается у двери. Потом покачивается дверная ручка. Шестая делает глубокий вдох и выпускает мою руку.
— Значит, не выскользнуть, — произносит она. — Теперь начинается война.
Она кидается к двери, выбрасывает вперед руки, дверь отрывается от косяка и летит через коридор. Расщепленное дерево. Разбитое стекло.
— Включай свой свет! — кричит она.
Я щелчком включаю его. В обломках разбитой двери стоит могадорец. Он улыбается, из угла рта, куда его ударило дверью, сочится кровь. Черные глаза, бледная кожа, которой словно никогда не касалось солнце. Пещерное существо, поднявшееся из мертвых. Он бросает что-то, чего я не вижу, и я слышу, как рядом со мной Шестая издает стон. Я смотрю ему в глаза, и меня пронзает боль, которая приковывает меня к месту, и я не могу шевельнуться. На меня спадает тьма. Печаль. Мое тело костенеет. В моем затуманенном мозгу проносятся образы из дня вторжения: смерть женщин и детей, мои бабушка и дедушка; слезы, крики, кровь, груды горящих тел. Шестая прерывает мое оцепенение, поднимая могадорца в воздух и швыряя его о стену. Он пытается встать, а Шестая снова поднимает его и изо всех сил бьет об одну стену, потом о другую. Скаут валится на пол переломанный и искореженный, его торс пытается подняться, а потом падает неподвижно. Проходят одна или две секунды. Все его тело обращается в груду пепла, при этом раздается звук, как от брошенного на землю мешка с песком.
— Что за черт? — спрашиваю я, недоумевая, как может тело полностью рассыпаться.
— Не смотри им в глаза! — кричит она, игнорируя мое удивление.
Я думаю об авторе «Они ходят среди нас». Теперь я понимаю, через что он прошел, глядя им в глаза. Наверное, он радовался смерти, когда она наконец пришла, как избавлению от образов, которые непрестанно проигрывались в его мозгу. Я могу только представить, какой силы они бы достигли, не разрушь Шестая это колдовство.
Два других скаута бегут на нас из конца холла. Их окружает темная пелена, как будто они поглощают все вокруг себя и обращают в черное. Шестая стоит в полный рост передо мной, стоит твердо, подбородок высоко поднят. Она на пять сантиметров ниже меня, но благодаря осанке кажется, что, наоборот, на пять сантиметров выше. Сара стоит за мной. Оба могадорцы останавливаются на пересечении двух коридоров, их зубы оскалены в улыбках. Мое тело напряжено, мышцы горят от изнеможения. Они глубоко и с шумом дышат — это их дыхание, а не шаги мы слышали за дверью. Они смотрят на нас. Потом коридор наполняется другим шумом, и могадорцы переключают внимание на него. Дверь трясется, как будто кто-то пытается ее открыть. Вдруг раздается грохот выстрела, и входная дверь в школу распахнута пинком. Они оба удивлены и как только поворачиваются, чтобы убежать, в коридоре раздаются еще два выстрела, и оба скаута отброшены назад. Мы слышим приближающиеся шаги двух пар ботинок и поскребывание когтей. Шестая напрягается рядом со мной, готовая ко всему. Генри! Это огни его пикапа мы видели на подъезде к школе. У него двустволка, которой я никогда раньше не видел. Рядом с ним Берни Косар, который со всех ног бежит ко мне. Я наклоняюсь и поднимаю его с пола. Он бешено лижет мне лицо, а я так рад видеть его, что почти забываю сказать Шестой, кто этот человек с ружьем.
— Это Генри, — говорю я. — Мой Чепан.
Генри подходит к нам, настороженный, внимательно глядя на двери классов, мимо которых идет, а за ним, неся в руках Лориенский Ларец, идет Марк. Понятия не имею, зачем Генри взял его с собой. У Генри безумный взгляд, изможденный, полный страха и тревоги. Я ожидаю наихудшего за то, как я бежал из дома, брани, может, пощечины, но вместо этого он перехватывает ружье левой рукой и крепко, во всю силу обнимает меня. Я обнимаю его в ответ.
— Прости, Генри. Я не знал, что такое случится.
— Я знаю, что ты не знал. Я просто рад, что с тобой все в порядке, — говорит он. — А теперь давайте выбираться отсюда. Вся эта чертова школа окружена.
Сара ведет нас в комнату, которую считает самой надежной, — это кухня класса домашнего хозяйства дальше по коридору. Мы запираем за собой дверь. Шестая придвигает к ней три холодильника, чтобы никто не мог войти, а Генри бросается к окнам и опускает жалюзи. Сара проходит прямиком в ту кухню, где мы обычно готовим, открывает шкаф и достает самый большой мясницкий нож, который только может найти. Марк наблюдает за ней и, когда видит, что она сделала, бросает Ларец на пол и тоже выбирает себе нож. Потом осматривает другие шкафы, достает молоток для отбивания мяса и засовывает себе за пояс.
— Вы в порядке, ребята? — спрашивает Генри.
— Да, — отвечаю я.
— И у меня все нормально, если не считать финки в плече, — говорит Шестая.
Я слегка включаю свой свет и смотрю на ее руку. Она не шутила. В том месте, где бицепсы подходят к плечу, торчит нож. Вот почему я слышал ее сдавленный стон перед тем, как она убила скаута. Он метнул в нее нож. Генри подходит и вынимает нож. Она стонет.
— По счастью, это всего лишь нож, — замечает она, глядя на меня. — У солдат будут мечи, которые светятся от разного рода сил.
Я собираюсь спросить, что это за силы, но Генри перебивает меня.
— Возьми, — говорит он и протягивает ружье Марку. Тот без пререканий берет его свободной рукой, в страхе наблюдая за всем, что происходит вокруг него. Интересно, много ли Генри ему рассказал. И больше всего интересно, зачем он его взял с собой. Генри прикладывает к ее ране тряпку, и она держит ее. Он поднимает с пола Ларец и ставит его на ближайший стол.
— Давай, Джон, — говорит он.
Без объяснений я помогаю ему открыть замок. Он откидывает крышку и достает плоский камень, такой же темный, как аура, окружающая могадорцев. Кажется, Шестая знает, для чего этот камень. Она снимает рубашку. Под ней черный с серым резиновый костюм, очень похожий на тот серебристый с голубым, который я видел в кадрах из прошлого на моем отце. Она делает глубокий вдох и подается плечом к Генри. Он тычет камнем в рану, и Шестая со стиснутыми зубами стонет и корчится от боли. На лбу проступает пот, лицо становится ярко-красным от напряжения, на шее вздулись жилы. Генри не отнимает камень почти целую минуту. Он убирает камень, и Шестая сгибается пополам, делая глубокие вдохи, чтобы прийти в себя. Я смотрю на ее руку. Кроме поблескивающего пятна крови, ничего нет, ни раны, ни шрама, только маленький порез на костюме.
— Что это? — спрашиваю я, кивая на камень.
— Это лечащий камень, — говорит Генри.
— Такие вещи действительно существуют?
— На Лориен существуют, но боль от лечения вдвое сильнее изначальной, от самого ранения, и камень срабатывает только тогда, когда рана была нанесена с намерением убить или навредить. И камень надо использовать сразу же.
— С намерением? — спрашиваю я. — Значит, камень не сработает, если я случайно поскользнусь и рассеку себе голову?
— Нет, — отвечает Генри. — В этом вся суть Наследия. Оборона и безупречность.
— А на Марке или Саре он сработает?
— Понятия не имею, — говорит Генри. — И я надеюсь, нам не придется этого выяснять.
Шестая восстанавливает дыхание. Она распрямляется, ощупывает руку. Краснота начинает уходить с ее лица. Позади нее Берни Косар бегает взад-вперед от забаррикадированной двери к окнам, которые расположены слишком высоко, чтобы он мог выглянуть, но он все же пытается, вставая на задние лапы и рыча на то, что он чувствует снаружи. «Может, там ничего нет», — думаю я. Периодически он кусает воздух.
— Когда ты был сегодня в школе, ты забрал мой телефон? — спрашиваю я Генри.
— Нет, — отвечает он. — Я ничего не успел взять.
— Его не было, когда я вернулся.
— Он бы все равно не работал. Они что-то сделали с домом и со школой. Электричество отключено, и через экран, который они установили, не проходят никакие сигналы. Встали все часы. Даже воздух кажется мертвым.
— У нас мало времени, — прерывает его Шестая.
Генри кивает. У него появляется легкая улыбка, когда он смотрит на нее, смотрит с гордостью, может, даже с облегчением.
— Я тебя помню, — говорит он.
— Я тебя тоже помню.
Генри протягивает руку, и Шестая пожимает ее.
— Дерьмовски приятно снова тебя увидеть.
— Чертовски приятно, — поправляю я, но он не обращает внимания.
— Я давно разыскиваю вас, — говорит Шестая.
— Где Катарина? — спрашивает Генри.
Шестая качает головой. По ее лицу пробегает скорбная тень.
— Ее нет. Она умерла три года назад. С тех пор я ищу остальных, в том числе и вас.
— Мне жаль, — говорит Генри.
Шестая кивает. Она смотрит через комнату на Берни Косара, который как раз начал яростно рычать. Кажется, он вытянулся и теперь может выглядывать через нижнюю часть окна. Генри поднимает с пола ружье, идет к окну и останавливается в полутора метрах от него.
— Джон, погаси свой свет, — говорит он. Я гашу. — Теперь, по моей команде, поднимешь жалюзи.
Я подхожу сбоку к окну и дважды наматываю на руку шнур от жалюзи. Я киваю Генри и за его плечом вижу, как Сара закрыла уши ладонями в ожидании выстрела. Он взводит курок и прицеливается.
— Время расплаты, — говорит он, и потом: — Давай!
Я тяну шнур, и жалюзи взлетают вверх. Генри стреляет. Звук оглушающий и еще несколько секунд отдается у меня в ушах. Он снова взводит курок, не опуская ствола. Я изгибаюсь, чтобы выглянуть. Двое упавших скаутов неподвижно лежат на траве. Один из них обратился в кучу пепла с тем же глухим стуком, что и скаут в коридоре. Генри во второй раз стреляет в другого, и с ним происходит то же самое. Кажется, что вокруг них сгущаются тени.
— Шестая, поставь сюда холодильник, — говорит ей Генри.
Марк и Сара с изумлением смотрят, как холодильник плывет к нам по воздуху и встает перед окном, чтобы могадорцы не могли ни влезть, ни заглянуть в него.
— Лучше чем ничего, — замечает Генри. Он поворачивается к Шестой. — Как много у нас времени?
— Времени мало, — отвечает она. — У них есть аванпост в трех часах езды отсюда, в полости горы в Западной Вирджинии.
Генри переламывает ружье, вставляет два патрона и закрывает его.
— Сколько у тебя патронов? — спрашиваю я.
— Десять, — отвечает он.
Сара и Марк что-то шепчут друг другу. Я подхожу к ним.
— Вы в порядке? — спрашиваю я.
Сара кивает, Марк пожимает плечами, оба не знают, что сказать в этой ужасной ситуации. Я целую Сару в щеку и беру ее за руку.
— Не волнуйся, — говорю я. — Мы выберемся из этого.
Я поворачиваюсь к Шестой и Генри.
— Чего они ждут? — спрашиваю я. — Почему бы им не выломать окно и не ворваться? Они ведь знают, что численный перевес на их стороне.
— Им надо только удержать нас здесь, внутри, — говорит Шестая. — Это все, что им нужно: мы все вместе находимся в одном помещении. Теперь они ждут, когда прибудут другие — вооруженные солдаты, обученные убивать. Они сейчас в отчаянном положении, поскольку знают, что у нас развиваются наши способности. Они не могут упустить эту возможность и позволить нам стать сильнее. Они знают, что некоторые из нас уже могут дать отпор.
— Тогда надо выбираться отсюда, — умоляюще говорит Сара, у нее слабый срывающийся голос.
Шестая ободряюще кивает ей. И тут я вспоминаю то, о чем почти забыл от волнения.
— Постой, то, что ты здесь, что мы вместе, ведь этим разрушается заклятие. Теперь и все остальные оказались под ударом. Они теперь могут убить любого из нас.
По выражению страха на лице Генри я вижу, что это пришло в голову и ему.
Шестая кивает.
— Я должна была пойти на этот риск, — говорит она. — Мы не можем больше убегать, и мне надоело ждать. Мы все развиваемся, все готовы давать отпор. Давайте не забывать, что они с нами сделали в тот день, а я не собираюсь забывать, что они сделали с Катариной. Все, кого мы знали, мертвы, наши семьи, наши друзья. Я думаю, что они хотят сделать с Землей то же, что они сделали с Лориен, и они почти готовы к этому. Сидеть и ничего не делать, значит допустить такое же разрушение, такую же гибель и уничтожение. Почему надо стоять в стороне и позволить этому произойти? Если эта планета погибнет, вместе с ней погибнем и мы.
Берни Косар по-прежнему лает у окна. Мне почти что хочется выпустить его и посмотреть, что он сможет сделать. Его зубы оскалены, рот в пене, шерсть на спине стала дыбом. «Пес готов, — думаю я. — Вопрос в том, готовы ли остальные?»
— Ладно, ты сейчас здесь, — замечает Генри. — Будем надеяться, что и остальные в безопасности, что они смогут за себя постоять. Вы оба сразу же узнаете, если они не смогут. Что до нас, то война пришла к нашему порогу. Мы ее не хотели, но теперь у нас нет другого выбора, кроме как вступить в нее, решительно и в полную силу, — говорит он. Он поднимает голову и смотрит на нас, белки его глаз сверкают в Темноте комнаты. — Я согласен с тобой, Шестая, — заключает он. — Время пришло.

0

24

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Ветер из открытого окна врывается в класс домашнего хозяйства, стоящий перед окном холодильник мало чем помогает перекрыть доступ холодного воздуха. В школе уже холодно из-за отключенного электричества. Шестая теперь осталась в резиновом костюме, он весь черный, только спереди его по диагонали делит серая полоса. Она стоит посередине нашей группы с таким самообладанием и уверенностью, что и мне хочется иметь свой лориенский костюм. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ее прерывает громкий шум снаружи. Мы все бросаемся к окнам, но не можем увидеть, что происходит. За грохотом следуют несколько громких ударов, что-то рвется, скрежещет, ломается.
— Что происходит? — спрашиваю я.
— Давай свет, — говорит Генри, перекрикивая шум снаружи.
Я включаю ладони и провожу ими поперек двора. Они светят только на три метра и потом поглощаются тьмой. Генри отступает от окна, наклоняет голову и слушает с максимальным напряжением, потом кивает, все поняв и смирившись.
— Они уничтожают там все машины, в том числе мой пикап, — сообщает он. — Если мы выживем и выберемся из этой школы, то только пешком.
По лицам Марка и Сары пробегает ужас.
— Мы больше не можем тратить время, — говорит Шестая. — С планом действий или без него, мы должны уйти, пока не прибыли солдаты и чудовища. Она сказала, что мы можем выбраться через спортзал, — добавляет Шестая и кивает на Сару. — Это наш единственный шанс.
— Ее зовут Сара, — говорю я.
Я сижу рядом на стуле, и меня тревожит настойчивость в голосе Шестой. Она кажется самой уравновешенной, сохраняет спокойствие под грузом всех страшных вещей, которые мы видели до сих пор. Берни Косар снова у двери, он скребет холодильники, которые блокируют выход, нетерпеливо рычит и скулит. Поскольку мои ладони горят, Шестая в первый раз может хорошенько его рассмотреть. Она пристально смотрит на Берни Косара, потом прищуривается и подается лицом вперед. Она подходит к нему и наклоняется, чтобы приласкать. Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Мне кажется странным, что она улыбается.
— Что? — спрашиваю я.
Она поднимает на меня глаза.
— Ты не знаешь?
— Чего не знаю?
Ее улыбка становится шире. Она снова смотрит на Берни Косара, который бежит от нее назад к окну, скребется в него, рычит, иногда от расстройства лает. Школа окружена, смерть на пороге, она почти неизбежна, а Шестая улыбается. Это раздражает меня.
— Твоя собака, — говорит она. — Ты действительно не знаешь?
— Нет, — отвечает Генри. Я смотрю на него. Он отрицательно качает головой, глядя на Шестую.
— Да в чем дело, черт возьми? — спрашиваю я.
Шестая смотрит на меня, потом на Генри. Она издает смешок и открывает рот, чтобы заговорить. Но в тот самый момент, когда слова готовы сорваться с ее языка, она что-то замечает и бросается к окну. Мы подбегаем следом и, как и раньше, видим тусклый свет фар на повороте к школе и потом на въезде на стоянку. Еще одна машина, может, с тренером или учителем. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
— Может, это ничего не значит, — замечаю я.
— Выключи свой свет, — говорит мне Генри.
Я выключаю его и сжимаю кулаки. Что-то связанное с этой подъехавшей машиной пробуждает во мне злость. Черт с ней, с усталостью, с дрожью, которая не отпускает меня с того момента, когда я выпрыгнул из директорского окна. Я больше не могу оставаться в этой комнате, зная, что снаружи могадорцы, что они ждут и планируют нас убить. Может быть, на этой машине приехали их первые солдаты. Но как раз когда это приходит мне на ум, мы видим, как огни фар быстро выезжают со стоянки и на скорости удаляются по той же дороге, откуда приехали.
— Нам надо выбираться из этой чертовой школы, — говорит Генри.

Генри сидит на стуле в трех метрах от двери, направив на нее ружье. Он дышит медленно, хотя он в напряжении, я вижу, как сжаты его челюсти. Никто из нас не произносит ни слова. Шестая сделала себя невидимой и выскользнула, чтобы разведать обстановку. Мы просто ждем, и наконец Шестая возвращается. Три легких стука в дверь, условный стук Шестой, чтобы мы знали, что это она, а не скаут, пытающийся войти. Генри опускает ружье, она входит, а я снова подпираю дверь одним из холодильников. Ее не было целых десять минут.
— Ты был прав, — говорит она Генри. — Они уничтожили на стоянке все машины и так придвинули обломки, что заблокировали все двери. И Сара была права: они проверили люк в проходе за сценой. Я насчитала семь скаутов снаружи и пять внутри, они ходят по коридорам. Один был у этой двери, но я от него избавилась. Похоже, они начинают нервничать. Думаю, это значит, что другие уже должны были бы прибыть. И значит, они уже где-то недалеко.
Генри встает, берет Ларец и кивает мне. Я помогаю ему открыть его. Он достает несколько маленьких круглых камешков и кладет себе в карман. Я не представляю, что это за камни. Потом он опускает крышку и запирает Ларец, засовывает его в одну из духовок и закрывает ее дверцу. Я придвигаю холодильник так, чтобы ее нельзя было открыть. Другого выбора действительно нет. Ларец тяжелый, и было бы невозможно драться, держа его в руках, а нам нужна будет каждая рука, чтобы выбраться из этой заварухи.
— Так не хочется его оставлять, — говорит Генри, качая головой. Шестая удрученно кивает. Что-то пугает их при мысли о том, что могадорцы могут захватить Ларец.
— Он будет здесь в сохранности, — предполагаю я.
Генри поднимает ружье, один раз передергивает затвор и смотрит на Сару и Марка.
— Это не ваша война, — говорит он им. — Я не знаю, что нас ждет снаружи, но, если дела пойдут плохо, возвращайтесь в школу и прячьтесь. Они гоняются не за вами, и не думаю, что станут вас искать, если мы уже будем в их руках.
Видно, что и Сара и Марк перепуганы, оба до побелевших костяшек пальцев сжимают в правых руках свои ножи. Марк засунул за пояс все, что нашел в кухне пригодного: еще ножи, молоток для мяса, терку для сыра, пару ножниц.
— Мы выходим из комнаты налево, когда доходим до конца коридора, спортзал будет через две двери метрах в шести справа, — говорю я Генри.
— Люк в самой середине сцены, — добавляет Шестая. — Он накрыт синим матом. В спортзале не было скаутов, но это не значит, что их там не будет сейчас.
— Так мы просто выйдем и попытаемся убежать от них? — спрашивает Сара. Ее голос пронизан паникой. Она тяжело дышит.
— У нас нет другого выбора, — отвечает Генри.
Я беру ее за руку. Сара вся трясется.
— Все будет в порядке, — говорю я.
— Откуда ты знаешь? — спрашивает она скорее требовательно, чем вопросительно.
— Я не знаю, — отвечаю я.
Шестая отодвигает от двери холодильник. Берни Косар тут же начинает скрестись в дверь, пытаясь выйти, и рычит.
— Я не могу всех вас сделать невидимыми, — говорит Шестая. — Если я исчезну, то все равно буду рядом.
Шестая берется за ручку двери, а Сара рядом со мной делает глубокий прерывистый вдох и изо всех сил сжимает мою ладонь. Я вижу, как у нее в правой руке трясется нож.
— Держись рядом со мной, — говорю я.
— Я не отойду от тебя ни на шаг.
Дверь открывается, и Шестая выпрыгивает в коридор, следом за ней Генри. Я выхожу за ними, а впереди всех нас, как клубок ярости, уносится Берни Косар. Генри поводит ружьем в одну сторону, потом в другую. В коридоре пусто. Берни Косар уже добежал до пересечения коридоров. Он пропадает из вида. По его примеру Шестая делает себя невидимой, а все остальные бегут к спортзалу, Генри впереди. Я пропускаю Марка и Сару перед собой. Мы ничего не видим и только слышим шаги друг друга. Я включаю свой свет, чтобы легче было определить, куда идти, и это моя первая ошибка.
Справа от меня распахивается дверь класса. Все происходит за какую-то долю секунды, и, еще до того, как я успеваю среагировать, что-то тяжелое бьет меня в плечо. Мои огни отключаются. Я ударяюсь о стеклянную витрину. У меня порезана голова, и почти сразу по щеке течет кровь. Сара кричит. То, что меня ударило, бьет снова, с глухим стуком по ребрам, и выбивает из меня дух.
— Включи свет! — кричит Генри. Я включаю. Надо мной стоит скаут, держа двухметровый кусок дерева, который он, должно быть, нашел в классе ремесел. Он поднимает кусок, чтобы снова ударить, но Генри, который находится в шести метрах от нас, стреляет первым. У скаута пропадает голова, разорванная на куски. Остальное тело обращается в пепел, еще даже не упав на пол.
Генри опускает ружье.
— Черт, — говорит он, видя на мне кровь. Он делает шаг ко мне, и тут краем глаза я вижу в той же двери другого скаута с занесенной над головой кувалдой. Он бросается на меня, и я при помощи телекинеза швыряю в него ближайший ко мне предмет, даже не зная, что именно. Золотистый сверкающий предмет, который грозно летит в цель. Он так сильно бьет скаута, что пробивает ему череп, скаут падает на пол и лежит неподвижно. Подбегают Генри, Марк и Сара. Скаут еще жив, Генри берет у Сары нож и вонзает ему в грудь, превращая его в кучу пепла. Затем возвращает Саре нож. Она держит его перед собой большим и указательным пальцами, словно кто-то дал ей пару грязного белья. Марк наклоняется и поднимает предмет, который я бросил, теперь он разломился натрое.
— Это же мой футбольный кубок, — говорит он и не может удержаться от усмешки. — Мне вручили его в прошлом месяце.
Я встаю. Значит, я врезался в витрину с трофеями.
— Ты в порядке? — спрашивает Генри, глядя на порез.
— Да, все нормально. Идем.
Мы бежим по коридору в спортзал, пересекаем его и запрыгиваем на сцену. Я зажигаю свет и вижу, как синий мат отодвигается словно сам по себе. Потом поднимается люк. И только теперь Шестая снова делает себя видимой.
— Что там случилось? — спрашивает она.
— Нарвались на маленькую неприятность, — отвечает Генри, первым спускаясь по лестнице, чтобы убедиться, что в тоннеле никого нет. За ним спускаются Сара и Марк.
— Где собака? — спрашиваю я.
Шестая качает головой.
— Иди, — говорю я. Она спускается, и на сцене остаюсь только я. Я свищу так громко, как только могу, прекрасно понимая, что тем самым выдаю свое местонахождение. Я жду.
— Джон, иди, — зовет снизу Генри.
Я сползаю в люк, ноги уже на лестнице, но по грудь я еще над сценой, смотрю.
— Ну, давай же! — говорю я сам с собой. — Где ты?
И в ту долю секунды, когда у меня уже не остается выбора и надо отказаться от ожидания, и перед тем, как я прыгаю вниз, в дальнем углу спортзала материализуется Берни Косар и мчится ко мне, прижав уши к голове. Я улыбаюсь.
— Ну, давай же! — теперь кричит уже Генри.
— Иду! — кричу я в ответ.
Берни Косар запрыгивает на сцену и ко мне на руки.
— Держи! — восклицаю я и передаю собаку Шестой.
Я спрыгиваю вниз, закрываю и запираю люк и включаю свои ладони на полную яркость.
Стены и пол бетонные и пахнут плесенью. Нам приходится идти, сильно согнувшись, чтобы не задеть головами потолок. Шестая идет впереди. Тоннель длиной метров тридцать, и я не могу предположить, для чего его могли бы использовать. Мы добираемся до конца; несколько коротких ступеней ведут к лежачим металлическим дверям. Шестая ждет, пока мы все подходим.
— Куда они выходят? — спрашиваю я.
— За учительскую стоянку, — отвечает Сара. — Недалеко от футбольного поля.
Шестая прижимается ухом к щелке между закрытыми створками и слушает. Ничего кроме шума ветра. У всех нас лица покрыты потом, пылью и страхом. Шестая смотрит на Генри и кивает. Я выключаю свой свет.
— Хорошо, — говорит она и становится невидимой.
Она немного приподнимает дверь, чтобы только просунуть голову и оглядеться. Мы смотрим и ждем, затаив дыхание, прислушиваясь, с напряженными до предела нервами. Она поворачивается в одну сторону, потом в другую. Удовлетворенная тем, что мы смогли пройти незамеченными, она открывает дверь полностью, и мы выбираемся друг за другом.
Вокруг темно и тихо, никакого ветра, справа от нас деревья в лесу стоят неподвижно. Я оглядываюсь вокруг, вижу исковерканные остовы машин перед дверями школы. Нет ни звезд, ни луны. Нет и неба, как будто мы оказались под куполом тьмы, где остались только тени. Берни Косар начинает рычать, сначала низко, и поэтому я думаю, что он рычит только от волнения; но рык становится более свирепым, более грозным, и я понимаю, что он что-то учуял. Мы все поворачиваем головы в ту сторону, куда он рычит, но там ничего не движется. Я делаю шаг вперед, чтобы прикрыть собой Сару. Я думаю о том, не включить ли свет, но понимаю, что это выдаст нас даже быстрее, чем рычание собаки. Неожиданно Берни Косар срывается с места.
Он сначала пробегает метров тридцать и потом подпрыгивает и вонзает зубы в одного из невидимых скаутов, который материализуется из ничего, словно разрушилось какое-то заклятие невидимости. В одно мгновение мы видим вокруг себя всех их, не меньше двадцати, и они начинают приближаться.
— Это ловушка! — кричит Генри и дважды стреляет, заваливая двух скаутов.
— Возвращайтесь в тоннель! — кричу я Марку и Саре.
Один из скаутов нападает на меня. Я поднимаю его в воздух и со всей силы бросаю в ствол дуба, стоящего метрах в двадцати. Он со стуком падает на землю, быстро поднимается и бросает в меня нож. Я отвожу его и бросаю скаута еще раз и еще сильнее. Он взрывается в пепел у подножья дерева. Генри снова стреляет, его выстрелы отдаются эхом. Две руки хватают меня сзади. Я почти успеваю сорвать их, когда понимаю, что это Сара. Шестой нигде не видно. Берни Косар свалил могадорца на землю, глубоко вцепившись зубами ему в горло, глаза собаки горят адским огнем.
— Возвращайтесь в школу! — кричу я.
Она не отпускает меня. В тишине звучит раскат грома, собирается гроза, вверху сгущаются темные тучи, ночное небо прорезают вспышки молний, и гремит гром, с каждым новым раскатом Сара вздрагивает. Шестая снова появилась, она стоит шагах в десяти, глаза устремлены к небу, лицо исказилось от концентрации и напряжения, руки подняты вверх. Это она создает грозу, контролирует погоду. Стрелы молний начинают бить вниз, поражая скаутов прямо там, где они стоят, вызывая маленькие взрывы, которые обращают их в облачка пепла, вяло дрейфующие через двор. Генри отошел в сторону, чтобы перезарядить ружье. Скаут, которого грызет Берни Косар, наконец умирает и взрывается кучей пепла, который накрывает морду собаки. Она чихает, отряхивается от пепла и преследует ближайшего скаута, пока оба они не исчезают в густом лесу метрах в пятидесяти. Я испытываю невыносимый страх, что вижу Берни Косара в последний раз.
— Вы должны идти в школу, — говорю я Саре. — Вы должны идти прямо сейчас и спрятаться. Марк! — кричу я. Я поднимаю глаза, но не вижу его. Я оглядываюсь вокруг. Замечаю его, он бежит к Генри, который все еще перезаряжает ружье. Сначала я не понимаю, почему, но потом вижу, что происходит: скаут-могадорец атакует Генри, а тот этого не видит.
— Генри! — кричу я, чтобы привлечь его внимание. Я поднимаю руку, чтобы остановить скаута, высоко замахнувшегося ножом, но Марк успевает первым. Следует борцовская схватка. Генри захлопывает ружье, а Марк ногой выбивает у скаута нож. Генри стреляет, и скаут взрывается. Генри что-то говорит Марку. Я снова кричу Марку, и он подбегает, тяжело дыша.
— Ты должен отвести Сару в школу.
— Я могу пригодиться здесь, — говорит он.
— Это не твоя война. Ты должен спрятаться! Иди в школу и спрячься вместе с Сарой!
— Ладно, — отвечает он.
— Вы должны спрятаться и не высовываться, что бы ни случилось! — кричу я, перекрывая шум грозы. — Они не станут вас искать. Им нужен я. Обещай мне, Марк! Обещай, что ты спрячешься с Сарой!
Марк быстро кивает.
— Обещаю!
Сара плачет, и мне некогда ее утешать. Еще один раскат грома, еще один выстрел. Она целует меня в губы, крепко держа руками мое лицо, и я знаю, что она готова так застыть навсегда. Марк отрывает ее от меня и начинает уводить.
— Я тебя люблю, — говорит она и смотрит на меня так, как я сам смотрел на нее, уходя из класса домоводства, словно она видит меня в последний раз и хочет запомнить образ на всю оставшуюся жизнь.
— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, когда они уже подошли к ступеням, ведущим в тоннель. И когда слова срываются с моих губ, Генри кричит от боли. Я поворачиваюсь. Один из скаутов вонзил ему нож в живот. Меня охватывает ужас. Скаут выдергивает нож из бока Генри, на лезвии блестит кровь. Он бросается, чтобы ударить Генри второй раз. Я вытягиваю руку и в последний момент отбрасываю нож, так что Генри получает только удар кулаком. Он стонет, собирается с силой, приставляет дуло к подбородку скаута и стреляет. Скаут падает, без головы.
Начинается дождь, сильный холодный дождь. Я сразу промокаю до костей. Из раны в животе Генри течет кровь. Он целится из ружья в темноту, но все скауты ушли в тень, в сторону от нас, и Генри не может увидеть цель. Они больше не хотят нас атаковать, зная, что двое из нас ушли, а третий ранен. Шестая все еще протягивает руки к небу. Гроза усилилась, ветер начинает реветь. Похоже, у нее проблемы с контролем. Зимняя гроза, гром в январе. Все прекращается так же быстро, как и началось: и гром, и молнии, и дождь. Ветер совсем стихает, а где-то вдали начинает нарастать низкий рокот. Шестая опускает руки, и мы все напряженно вслушиваемся. На звук оборачиваются даже магодорцы. Рокот нарастает, он совершенно точно движется в нашу сторону, тяжелый механический рокот. Скауты выходят из тени и начинают смеяться. Хотя мы убили по меньшей мере десятерых, их сейчас намного больше, чем раньше. Вдалеке над верхушками деревьев поднимается облако дыма, как будто по дороге, ведущей к школе, едет какая-то паровая машина. Скауты кивают друг другу, улыбаются своими мерзкими улыбками и снова начинают формировать кольцо вокруг нас в явной попытке загнать нас обратно в школу. И для нас это действительно единственный вариант. Подходит Шестая.
— Что это? — спрашиваю я.
Генри хромает, ружье болтается у него на плече. Он тяжело дышит, под правым глазом порез, круглое пятно крови на сером свитере от ножевой раны.
— Это едут остальные, да? — спрашивает Генри Шестую.
Шестая смотрит на него, сраженная, ее мокрые волосы прилипли к щекам.
— Чудовища, — отвечает она. — И солдаты. Они здесь.
Генри взводит ружье и делает глубокий вдох.
— Значит, начинается настоящая война, — говорит он. — Не знаю, как вы оба, но по мне, если так, то пусть будет так… — добавляет он и замолкает. — В общем, будь я проклят, если сдамся без боя.
Шестая кивает.
— Наш народ сражался до конца. И я поступлю так же, — решает она.
Километрах в двух от нас все еще поднимается дым. «Живой груз, — думаю я. — Вот как они их транспортируют, в больших трейлерах». Шестая и я спускаемся следом за Генри по ступеням. Я зову Берни Косара, но его нигде не видно.
— Теперь мы не можем его ждать, — говорит Генри. — У нас нет времени.
Я в последний раз оглядываюсь и захлопываю двери. Мы снова бежим по тоннелю, на сцену, через спортзал. Мы не видим ни одного скаута, не видим также Марка и Сары, что меня успокаивает. Я надеюсь, что они хорошо спрятались, и надеюсь, что Марк сдержит слово и они не покинут своего убежища. Когда мы возвращаемся в класс домоводства, я отодвигаю холодильник и достаю Ларец. Мы с Генри открываем его. Шестая берет лечащий камень и тычет им в рану на животе Генри. Он молчит, закрыв глаза и не дыша. Его лицо покраснело от напряжения, но он не издает ни звука. Через минуту Шестая отводит камень. Рана залечена. Генри выдыхает, его лоб покрыт потом. Теперь моя очередь. Она прижимает камень к ране на моей голове, и меня пронизывает неведомая раньше боль. Я стону и хриплю, все мои мышцы напряжены. На протяжении всей процедуры я не могу дышать, и когда все заканчивается, я сгибаюсь и целую минуту восстанавливаю дыхание.
Металлический рокот снаружи умолкает. Трейлер вне поля зрения. Пока Генри закрывает Ларец и ставит его в ту же самую духовку, я выглядываю в окно, надеясь увидеть Берни Косара. Я его не вижу. Мимо школы движется еще одна пара фар. Как и раньше, я не могу определить тип машины, у въезда она замедляет движение и потом, не заворачивая к школе, быстро уезжает. Генри опускает рубашку и берет ружье. Когда мы идем к двери, раздается звук, от которого мы застываем как вкопанные.
Снаружи доносится рев, громкий, животный, зловещий рев, какого я никогда прежде не слышал, за ним следует металлический лязг решетки трейлера, которую отпирают, опускают и открывают. От громкого удара мы снова приходим в себя. Я делаю еще один глубокий вдох. Генри качает головой и вздыхает почти обреченно, так вздыхают, когда битва проиграна.
— Всегда есть надежда, Генри, — говорю я. Он оборачивается и смотрит на меня. — Не все еще проявилось. Не вся информация налицо. Не надо оставлять надежду.
Он кивает, и на его лице отражается слабое подобие улыбки. Он смотрит на Шестую, о появлении которой мы не могли и помыслить. Кто сказал, что нельзя ждать новых проявлений? И тут он подхватывает мысль, на которой я остановился, цитирует те же слова, которые говорил мне, когда в отчаянии был я, в тот день, когда я спрашивал, как мы, одинокие, малые числом, оторванные от дома, можем рассчитывать выиграть эту битву с могадорцами, которые, кажется, испытывают огромную радость от войны и смерти.
— Это последнее дело — терять надежду, — говорит Генри. — Когда ты потерял надежду, ты потерял все. И когда ты думаешь, что все потеряно, когда все кажется мрачным и гнетущим, все равно остается надежда.
— Именно так, — отвечаю я.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ночной воздух прорезает новый рев, он проникает через стены школы, и от него у меня стынет кровь. Земля начинает колебаться от шагов чудовища, которое теперь, должно быть, выпущено на свободу. Я качаю головой. Я своими глазами видел, какие они огромные, в картинах войны на Лориен.
— Ради ваших друзей и ради нас самих, — говорит Шестая, — нам надо убираться отсюда к чертовой матери, пока есть время. Пытаясь добраться до нас, они разрушат все здание.
Мы киваем друг другу.
— Наш единственный шанс — уйти в лес, — решает Генри. — Что бы это ни было, мы можем от него ускользнуть, если будем невидимы.
Шестая кивает.
— Держите меня за руки.
Нас не надо больше уговаривать, и мы берем ее за руки.
— Как можно тише, — говорит Генри.
В коридоре темно и тихо. Мы идем неслышно и спешно, то есть как можно быстрее и с наименьшим шумом. Снова рев, и на него накладывается еще один. Не одно чудовище, а два. Мы идем дальше и входим в спортзал. Никаких скаутов. Когда мы доходим до середины площадки, Генри останавливается. Я смотрю в его сторону, но не вижу его.
— Почему мы остановились? — шепчу я.
— Ш-ш-ш, — говорит он. — Слушай.
Я напрягаю слух, но не слышу ничего, кроме шума крови, приливающей к ушам.
— Чудовища перестали двигаться, — замечает Генри.
— И что?
— Ш-ш-ш, — говорит он. — Там есть что-то еще.
И тут я тоже это слышу — легкое повизгивание, словно издаваемое маленькими животными. Звуки приглушенные, но явно становятся громче.
— Что за черт? — спрашиваю я.
Что-то начинает стучать в люк на сцене, люк, через который мы хотели бежать.
— Включи свой свет, — говорит он.
Я отпускаю руку Шестой, включаю свет и направляю его на сцену. Генри смотрит туда же, нацелив ружье. Люк подрагивает, как будто что-то пытается пробраться через него, но не хватает сил. «Горностаи, — думаю я, — крепко сбитые маленькие существа, которые так напугали тех парней в Атенсе». Одно из них так сильно толкает люк, что он срывается, скатывается со сцены и дребезжит по полу. Значит, не такие они и слабые. Два из них вырываются наружу и, увидев нас, бросаются к нам с такой скоростью, что я едва могу их разглядеть. Генри, прицелившись, смотрит на них, на его лице удивленная улыбка. Они разбегаются в стороны и метров за шесть от нас прыгают: один — на Генри, другой — на меня. Генри стреляет, и горностай разрывается, обдавая его своей кровью и внутренностями; и как раз когда я собираюсь при помощи телекинеза разорвать второго, его перехватывает в воздухе невидимая рука Шестой и швыряет об пол, как футбольный мяч, тут же убивая.
Генри передергивает затвор.
— Это было неплохо, — говорит он, и прежде чем я успеваю ответить, от удара кулака чудовища обрушивается вся стена вдоль сцены. Оно замахивается и снова бьет, разнося сцену на кусочки и открывая ночное небо. От потока воздуха мы с Генри откидываемся назад.
— Беги! — кричит Генри и сразу разряжает в чудовище все патроны. Никакого эффекта. Оно наклоняется вперед и издает такой рев, что на мне колышется одежда. Ко мне протягивается рука и хватает меня, делая невидимым. Чудовище нападает, двигаясь прямо на Генри, и меня охватывает ужас при мысли о том, что оно может с ним сделать.
— Нет! — кричу я. — К Генри, иди к Генри!
Я выкручиваюсь от Шестой, хватаю ее и отталкиваю от себя. Меня теперь видно, она же остается невидимой. Чудовище надвигается на Генри, который стоит спокойно и смотрит, как оно приближается. Нет патронов. Нет вариантов.
— К нему! — снова кричу я. — К нему, Шестая!
— Беги в лес! — кричит она в ответ.
Мне остается только смотреть. Чудовище возвышается над Генри, и в нем, должно быть, десять, может, двенадцать метров роста. Оно ревет, в глазах ярость. Его мощный огромный кулак взвивается высоко вверх, так высоко, что крушит перекрытие и крышу спортзала. А потом он падает вниз так быстро, что сливается в полосу, как крутящиеся лопасти вентилятора. Я в ужасе кричу, понимая, что Генри сейчас будет раздавлен. Я не могу отвести взгляд, Генри кажется таким маленьким с висящим на боку ружьем. За долю секунды до того, как кулак касается его, Генри исчезает. Кулак обрушивается на пол спортзала, разбивая его в щепки. От сотрясения я отлетаю метров на шесть к трибунам. Чудовище оборачивается ко мне, закрывая собой место, где только что стоял Генри.
— Генри! — кричу я. Чудовище ревет так, что глушит любой ответ, если он и был. Оно делает один шаг ко мне. В лес, сказала Шестая. Беги в лес. Я встаю и изо всех сил бегу в конец спортзала, куда только что вломилось чудовище. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, преследует ли оно меня. Нет. Возможно, Шестая что-то сделала, чтобы отвлечь его внимание. Все, что я знаю, так это то, что я сейчас сам по себе, один.
Я перепрыгиваю через кучу щебня и со всех ног бегу от школы в сторону леса. Вокруг меня, как духи зла, роятся тени. Я знаю, что смогу от них оторваться. Чудовище ревет, и я слышу, как рушится еще одна стена. Я добегаю до деревьев, и кажется, что тени отстали. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Деревья покачиваются под легким ветром. Здесь есть ветер! Я вырвался из-под купола, который создали могадорцы. Что-то теплое скапливается у меня за поясом. Это открылась рана, которую я получил в доме у Марка.
С того места, где я стою, силуэт школы кажется размытым. Спортзала больше нет, на его месте груда кирпичей. Тень чудовища возвышается над развалинами столовой. Почему оно не погналось за мной? И где второе чудовище, которое мы все слышали? Кулак чудовища снова опускается, разрушена еще одна комната. Где-то там Марк и Сара. Это я велел им возвращаться и теперь понимаю, как это было глупо. Я не предполагал, что чудовище станет разрушать школу, зная, что меня там нет. Я должен что-то сделать, чтобы чудовище убралось оттуда. Я глубоко вдыхаю, чтобы собраться с силами, и в тот момент, когда я делаю первый шаг, что-то сильно бьет меня по затылку. Я падаю лицом в грязь. Я трогаю место, куда был нанесен удар, и моя рука оказывается в крови, она капает с кончиков моих пальцев. Я оборачиваюсь и сначала ничего не вижу, но потом он выходит из тени и ухмыляется.
Солдат. Так вот как они выглядят. Выше скаутов — два с лишним, может, два с половиной метра ростом, под истрепанной черной хламидой проступают рельефные мускулы. По всей длине рук — большие вздувшиеся вены. Черные ботинки. Голова не покрыта, волосы спадают на плечи. Та же бледная восковая кожа, что и у скаутов. Самоуверенная усмешка, усмешка окончательного приговора. В одной руке у него меч. Длинный и сверкающий, сделанный из металла, который я никогда не видел ни на Земле, ни в моих воспоминаниях о Лориен, он пульсирует и от этого кажется живым.
Я начинаю отползать, кровь капает мне на шею. Чудовище в школе испускает новый рык, я хватаюсь за нижние ветки ближайшего дерева и поднимаюсь. Солдат в трех метрах от меня. Я сжимаю обе ладони в кулаки. Он небрежно направляет меч в мою сторону, и что-то выходит из его острия, что-то похожее на маленький нож. Я смотрю, как нож описывает дугу, оставляя за собой легкий след, словно дым за самолетом. Это какой-то колдовской свет, я не могу оторвать от него взгляд.
Яркая вспышка света все поглощает, мир обращается в беззвучную пустоту. Никаких стен. Никаких звуков. Ни пола, ни потолка. Очень медленно возвращаются очертания окружающих предметов, деревья стоят, словно древние статуи, нашептывающие о мире, который когда-то существовал в другом пространстве, где сейчас живут только тени.
Я тянусь к ближайшему дереву, единственному серому пятну в белом мире. Моя рука проходит сквозь него, и в какой-то момент дерево начинает мерцать, словно оно жидкое. Я делаю глубокий вдох. Когда я выдыхаю, возвращается боль от раны на затылке и от порезов на руках и на теле, полученных во время пожара в доме Джеймсов. Откуда-то появляется звук капающей воды. Медленно обретает очертания солдат, он менее чем в десятке метров от меня. Огромный. Мы всматриваемся друг в друга. Его меч в этом новом мире сверкает еще ярче. Глаза прищуриваются, и я снова сжимаю кулаки. Я поднимал предметы гораздо тяжелее него, я расщеплял деревья и вызывал разрушения. Наверняка моя сила может противостоять его силе. Я заталкиваю в самую свою сущность все, что я чувствую, все, что я есть, и все, чем я буду, пока не приходит ощущение, что я вот-вот взорвусь.
— Я-я-ху! — кричу я и выбрасываю руки вперед. Жестокая сила вырывается из меня и яростно летит на солдата. В тот же момент он взмахивает перед собой мечом, словно пришлепывая муху. Моя сила отброшена на деревья, они вздрагивают, как дрожат колосья пшеницы на легком ветру, и снова застывают неподвижно. Он издевательски смеется низким гортанным смехом. Его красные глаза начинают светиться, переливаясь так, будто наполнены лавой. Он поднимает свободную руку, и я напрягаюсь в ожидании неизвестного. И вдруг — я даже не понимаю, как это могло случиться, — его рука хватает меня за горло, расстояние, разделявшее нас, исчезло в мгновение ока. Он поднимает меня в воздух одной рукой, дышит открытым ртом, так что я чувствую кислое зловоние его дыхания, зловоние разложения. Я молочу ногами, пытаюсь сорвать с горла его пальцы, но они словно железные.
Потом он швыряет меня.
Я приземляюсь на спину метрах в двенадцати. Я встаю, и он нападает и с размаху бьет меня мечом по голове. Я отклоняюсь и изо всех сил отталкиваю его. Он спотыкается, но остается на ногах. Я пытаюсь поднять его в воздух при помощи телекинеза, но ничего не получается. В этом альтернативном мире мои способности ослаблены, почти не действуют. У могадорца здесь явное преимущество.
Он улыбается, видя тщетность моих усилий, и поднимает меч обеими руками. Меч оживает, из мерцающе-серебристого превращается в голубой, словно лед. По лезвию пробегают язычки голубого пламени. Меч, который светится силой, как и рассказывала Шестая. Он взмахивает мечом в направлении меня, с кончика срывается еще один кинжал и летит прямо в меня. «С этим я справлюсь», — думаю я. Мы с Генри часами готовились на заднем дворе именно к этому. Все время были ножи, так или иначе похожие на кинжал. Знал ли Генри, что они будут их использовать? Наверняка знал, хотя в своих видениях о вторжении я их никогда не встречал. Но и этих созданий я тоже не видел. На Лориен они были другими и выглядели не так зловеще. В день вторжения они казались болезненными и голодными. Может, это Земля виновата в их выздоровлении, это ее ресурсы позволили им стать сильнее и здоровее?
Кинжал буквально визжит, яростно летя в меня. Он разрастается, и его окружает пламя. Как раз когда я собираюсь отбить его в сторону, он взрывается и обращается в огненный шар, который прыгает на меня. Я оказываюсь внутри этого геометрически правильного шара с огнем. Другой бы сгорел, но только не я, огонь даже каким-то образом возвращает мне силу. Я могу дышать. Я стал сильнее, а солдат этого не знает. Теперь моя очередь насмехаться над ним.
— И это все, на что ты способен? — кричу я.
Его лицо искажается яростью. Он с вызывающим видом тянет руку за плечо и достает пушкоподобное оружие, которое начинает срастаться с его телом, оно оборачивается вокруг его руки, пока рука и ружье не превращаются в единое целое. Я достаю из заднего кармана нож, который я успел схватить дома перед возвращением в школу. Маленький, почти бесполезный, но это лучше чем ничего. Я открываю лезвие и атакую. Огненный шар атакует вместе со мной. Солдат распрямляется и с силой бьет мечом. Я отвожу удар перочинным ножом, но меч своей тяжестью раскалывает его лезвие надвое. Я бросаю его и бью изо всех сил. Мой кулак врезается солдату в живот. Он перегибается пополам, но тут же распрямляется и снова бьет мечом. В последнюю секунду я успеваю пригнуться, и лезвие лишь едва задевает волосы у меня на голове. Следом за мечом идет пушка. Я не успеваю среагировать. Она бьет меня в плечо, и я со стоном падаю навзничь. Солдат перегруппировывается и направляет пушку в небо. Сначала это ставит меня в тупик. С деревьев слетает серая масса и втягивается в дуло. Потом я понимаю. Пушка. Ее нужно зарядить, прежде чем стрелять, а для этого надо похитить сущность Земли и использовать ее как заряд. Серое на деревьях — это не тени; серое — это жизнь деревьев на самом элементарном уровне. А теперь эти жизни похищают и потребляют могадорцы. Раса инопланетян, которые ради развития высосали все ресурсы своей планеты, а теперь делают то же самое с Землей. По этой причине они атаковали Лориен. По этой же причине они собираются напасть на Землю. Одно за другим деревья падают, обращаясь в кучи пепла. Пушка светится все ярче и ярче, так ярко, что глазам больно смотреть. Нельзя терять времени.
Я бросаюсь на могадорца. Он держит пушку дулом в небо и бьет мечом. Я проскальзываю под лезвием и врезаюсь в него. Его тело напрягается, и он корчится в агонии. Окружающий меня огонь жжет его. Но я раскрылся. Он слабо взмахивает мечом. Удар недостаточно сильный, чтобы меня разрубить, но я никак не могу от него уклониться. Меч опускается, и мое тело откатывается метров на пятнадцать, как будто меня ударило молнией. Я лежу и сотрясаюсь в конвульсиях, как при казни на электрическом стуле. Я поднимаю голову. Нас окружают тридцать куч пепла от упавших деревьев. На сколько выстрелов ему этого хватит? Поднимается слабый ветер, и пепел начинает разноситься по свободному пространству между нами. Возвращается луна. Мир, в который он перенес меня, начинает пропадать. Он это знает. Его пушка готова. Я заставляю себя подняться с земли. Рядом, в полуметре, лежит один из кинжалов, который он метнул в меня, он все еще светится. Я беру его.
Он опускает ствол и прицеливается. Окружающая нас белизна начинает тускнеть, возвращаются цвета. А потом пушка стреляет, и в яркой вспышке света в каком-то отвратительном виде появляются все, кого я знаю — Генри, Сэм, Берни Косар, Сара, — все они мертвы в этом альтернативном мире, а свет настолько яркий, что я могу видеть только их, пытающихся забрать меня с собой, яростно налетающих на меня в энергетическом шаре, растущем по мере приближения. Пламенная субстанция летит на белое, и когда они соприкасаются, раздается взрыв, который отбрасывает меня на землю. Я падаю со стуком. Обследую себя. Повреждений нет. Огненный шар исчез. Каким-то образом он погасил силу взрыва и спас меня, потому что иначе взрыв неминуемо меня бы убил. Именно так и действует пушка, смерть одного за смерть другого. Контроль над разумом и манипулирование на основе страха, которые осуществляются за счет уничтожения элементов мироздания. Скауты обучены этому, но у них не хватает мозгов. Солдаты используют оружие и добиваются гораздо большего эффекта.
Я встаю, светящийся нож все еще в моей руке. Солдат оттягивает на пушке что-то вроде рычага, как будто перезаряжая ее. Я бегу к нему. Приблизившись достаточно близко, я изо всех сил бросаю нож, целясь ему прямо в сердце. Он стреляет во второй раз. Моя оранжевая торпеда несется к нему, а неизбежная белая смерть — ко мне. Они пересекаются в воздухе, не касаясь друг друга. И когда я жду второго удара, который принесет смерть, происходит что-то еще.
Мой нож бьет первым.
Вокруг все исчезает. Тени пропадают, а холод и тьма возвращаются, словно никогда и не уходили. Головокружительное превращение. Я делаю шаг назад и падаю. Мои глаза приспосабливаются к темноте. Я фиксирую взгляд на темной фигуре солдата, нависающей надо мной. Пушечный выстрел не достиг цели. Светящийся нож достиг, лезвие глубоко погрузилось в его сердце, рукоятка оранжево пульсирует под светом луны. Солдат шатается, потом нож заходит глубже и исчезает. Солдат стонет. Из открытой раны хлещет черная кровь. Его глаза становятся бесцветными и закатываются внутрь головы. Он падает на землю, неподвижно лежит, затем взрывается облаком пепла, который покрывает мои кроссовки. Солдат. Я убил своего первого солдата. Пусть он будет не последним.
Пребывание в альтернативном мире ослабило меня. Я протягиваю руку к ближайшему дереву, чтобы опереться о него и перевести дыхание, но дерева уже нет. Я оглядываюсь вокруг. Все деревья, окружавшие нас, обратились в кучи пепла, как и в том, другом мире; в такие же кучи пепла, как могадорцы, когда они умирают.
Я слышу рев чудовища и поднимаю глаза, чтобы посмотреть, что осталось от школы. Но вместо школы я вижу что-то другое, в пяти метрах от меня, высокое, с мечом в одной руке и с похожей пушкой в другой. Пушка нацелена мне прямо в сердце, пушка, которая уже заряжена и светится силой. Еще один солдат. Не думаю, что у меня хватит силы сражаться с ним, как с первым.
Мне нечем в него бросить, и до него слишком далеко, чтобы я сам успел броситься на него до выстрела. Потом его рука дергается, и в воздухе раздается звук выстрела. Мое тело инстинктивно вздрагивает в ожидании того, что пушка разнесет меня пополам. Но я цел и невредим. Я в недоумении смотрю и вижу на лбу солдата дыру размером в пятак, из которой брызжет его омерзительная кровь. Потом он падает и разлетается в прах.
— Это за моего отца, — слышу я позади себя. Я оборачиваюсь. Сэм с серебряным пистолетом в правой руке. Я улыбаюсь ему. Он опускает оружие. — Они проехали через самый центр города, — говорит он. — Как только я увидел трейлер, я сразу понял, что это они.
Я пытаюсь восстановить дыхание и со страхом смотрю на фигуру Сэма. Всего секунды назад в залпе первого солдата он был разлагающимся трупом, вырвавшимся из ада, чтобы унести меня с собой. А сейчас он спас меня.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Я киваю.
— А ты сейчас откуда?
— Когда они проехали мимо моего дома, я поехал за ними в отцовском пикапе. Я приехал пятнадцать минут назад и был окружен теми, что уже были здесь. Так что я уехал, оставил машину в полутора километрах отсюда и пришел через лес.
Вторая пара фар, которую мы видели из окна школы, была от пикапа Сэма. Я открываю рот, чтобы ответить, но тут небо сотрясает раскат грома. Начинается еще одна гроза, и я испытываю облегчение: значит, Шестая жива. Небо рассекает молния, и со всех сторон набегают тучи, сливаясь в огромную массу. Опускается еще более непроглядная тьма, а вслед за ней начинается такой сильный дождь, что мне приходится напрягать зрение, чтобы разглядеть Сэма, который стоит в двух шагах от меня. Школы не видно. Но потом бьет огромная молния, которая на долю секунды освещает все вокруг, и я вижу, что чудовище повержено. Слышен его рев в агонии.
— Мне надо добраться до школы! — кричу я. — Марк и Сара где-то внутри.
— Если ты пойдешь, то я тоже пойду, — кричит он в ответ сквозь шум грозы.
Мы едва успеваем пройти пять шагов, как ветер начинает реветь, отбрасывая нас назад, а проливной дождь хлещет в лицо. Мы насквозь промокли и дрожим от холода. Но если я дрожу, значит, я жив. Сэм встает на колени, потом ложится на живот, чтобы ветер не оттащил его назад. Я делаю то же самое. Прищурившись, я смотрю на тучи — тяжелые, темные, грозные, которые вращаются маленькими концентрическими кругами, и в центре их, в центре, до которого я изо всех сил пытаюсь добраться, начинает формироваться лицо.
Это старое, умудренное опытом лицо с бородой, очень спокойное, словно спящее. Лицо, которое выглядит старше, чем сама Земля. Тучи начинают опускаться, медленно приближаясь к поверхности и поглощая все вокруг, все темнеет, и тьма такая густая и непроглядная, что кажется невероятным, что солнце все еще существует. Еще один рев, рев злобы и смерти. Я пытаюсь встать, но тут же падаю назад — ветер слишком силен. Лицо. Оно оживает. Пробуждение. Глаза открываются, на лице появляется гримаса. Это создание Шестой? Лицо выглядит как воплощение самой ярости, мщения. Быстро опускается. Кажется, что все застыло в равновесии. Потом рот открывается, алчущий, губы изгибаются, обнажая зубы, глаза перекошены так, что выражают одну только неподдельную злобу. Выражение полного и абсолютного гнева.
Потом лицо касается поверхности, и землю сотрясает звуковой удар, взрыв возносится над школой, все окрашивается красным, оранжевым и желтым. Меня отбрасывает назад. Деревья ломаются пополам. Земля трясется. Я падаю с глухим стуком, на меня сыплются ветви и грязь. В моих ушах раздается звон, какого я никогда не слышал. Звук такой силы, что его, наверное, слышно за сто километров. А потом дождь прекращается и наступает тишина.
Я лежу в грязи и слушаю биение своего сердца. Тучи рассеиваются, открывая луну. Ни малейшего дуновения ветра. Я оглядываюсь вокруг, но не вижу Сэма. Я кричу ему, но ответа нет. Я жажду услышать хоть что-нибудь: еще один рев, выстрел Генри, — но ничего нет.
Я поднимаюсь с лесной подстилки, как могу, отряхиваю грязь и прилипшие ветки. Во второй раз выхожу из леса. Снова появились звезды, мириады их мерцают в ночном небе. Все закончилось? Мы победили? Или это только передышка? «Школа, — думаю я. — Мне надо добраться до школы». Я делаю шаг вперед и тут слышу это.
Снова рев, который раздается позади меня в лесу.
Звуки возвращаются. В ночной тьме подряд гремят три выстрела, они отдаются эхом, и я не понимаю, с какой стороны они донеслись. Всем своим существом я надеюсь, что это стреляет Генри, что он еще жив и сражается.
Земля начинает дрожать. Это чудовище, и оно направляется ко мне, ошибки быть не может, позади меня ломаются и с корнями вырываются деревья. Кажется, ничто не закончилось. Неужели это чудовище еще больше, чем то, другое? Но мне нет до этого дела. Я уже срываюсь с места, чтобы бежать к школе, но потом осознаю, что это наихудшее место из всех, куда я могу податься. Сара и Марк еще там, еще скрываются. По крайней мере, я так надеюсь.
Все возвращается к тому положению, которое было до грозы, тени преследуют и разрастаются. Скауты. Солдаты. Я поворачиваю вправо и бегу по обсаженной деревьями дорожке, ведущей к футбольному полю, чудовище висит у меня на хвосте. Смогу ли я оторваться от него? Если сумею добежать до леса за полем, то, может быть, смогу. Я знаю этот лес, который доходит до нашего дома. Внутри него у меня будет преимущество своей территории. Я оглядываюсь и вижу в школьном дворе фигуры могадорцев. Их слишком много. У них подавляющее численное превосходство. Неужели мы когда-нибудь действительно верили, что можем победить?
Мимо меня пролетает кинжал, красная вспышка проходит в каких-то сантиметрах от моего лица. Он вонзается в ствол дерева сбоку от меня, и дерево загорается. Еще один рев. Чудовище не отстает. Кто из нас выносливее? Я вбегаю на стадион, бегу прямо по полю и пересекаю центральную линию. Со свистом проносится еще один нож, на этот раз синий. Лес совсем близко, и когда я наконец вбегаю в него, на моем лице проступает улыбка. И как раз когда меня переполняет ощущение триумфа, в меня вонзается третий кинжал.
Я кричу и падаю лицом в грязь. Я чувствую кинжал у себя между лопаток. Боль такая острая, что она парализует меня. Я пытаюсь дотянуться и вытащить его, но руки не достают. У меня такое чувство, что он двигается и вонзается все глубже, боль распространяется, словно я отравлен. Я лежу на животе, в агонии. Я не могу его вытащить при помощи телекинеза, мои способности мне изменяют. Я начинаю ползти вперед. Один из солдат — или, может быть, скаутов, я не знаю — ставит ногу мне на спину, нагибается и достает кинжал. Я издаю стон. Ножа больше нет, но боль остается. Кто-то убирает с меня ногу, но я чувствую, что он здесь, и с усилием переворачиваюсь на спину, чтобы увидеть его.
Это еще один солдат, он высокий и улыбается с ненавистью. Он выглядит так же, как и тот, другой, и у него такой же меч. Кинжал, который был у меня в спине, крутится у него в руке. Вот что я чувствовал, лезвие поворачивалось, когда было в моем теле. Я поднимаю руку, чтобы сдвинуть солдата, но знаю, что это бесполезно. Я не могу сфокусироваться, в глазах все плывет. Солдат поднимает свой меч вверх. От лезвия исходит ощущение смерти, его поверхность начинает светиться на фоне ночного неба за ним. «Мне конец, — думаю я. — Я ничего не могу сделать». Я смотрю ему в глаза. Десять лет в бегах, и вот как просто все кончается, как спокойно. Но позади него подкрадывается что-то еще. Что-то гораздо более грозное, чем миллион солдат с миллионом мечей. Зубы длиннее самого солдата, они светятся белым, не помещаясь во рту, слишком маленьком для них. Над нами нависает чудовище со зловещими глазами.
Острый глоток воздуха застревает у меня в горле, и мои глаза распахиваются в ужасе. Оно убьет нас обоих. Солдат ничего не видит. Он напрягается, его лицо искажается гримасой, и он начинает опускать свой меч, чтобы разрубить меня пополам. Но он слишком медлит, и чудовище нападает первым, его челюсти смыкаются как капкан. Укус длится до тех пор, пока верхние и нижние зубы не сходятся, тело солдата чисто разрезано пополам, под самыми бедрами, остаются стоять только два обрубка ног. Чудовище дважды жует челюстями и глотает. Ноги солдата глухо валятся на землю, одна направо, другая налево, и быстро обращаются в прах.
Я должен напрячь все оставшиеся силы, чтобы дотянуться и взять кинжал, упавший у моих ног. Я засовываю его за пояс моих джинсов и начинаю отползать. Я чувствую, как чудовище нависает надо мной, ощущаю его дыхание на затылке. Это запах смерти и гниющего мяса. Я добираюсь до маленькой поляны. Я жду, что ярость чудовища обрушится на меня в любую секунду, что его зубы и когти разорвут меня на куски. Я ползу еще, пока хватает сил, останавливаюсь и прислоняюсь спиной к дубу.
Чудовище стоит в самом центре поляны, в десяти метрах от меня. Я в первый раз вижу его целиком. Его очертания расплываются в темной холодной ночи. Выше и больше, чем чудовище в школе, метров двенадцати ростом, оно стоит на задних ногах. Толстая серая кожа туго обтягивает бугры мускулов. Шеи нет, голова скошена так, что нижняя челюсть сильно выдается вперед. Один комплект клыков смотрит в небо, другой — в землю, с них капают кровь и слюни. Длинные толстые руки свисают на полметра до земли, и от этого, хотя чудовище стоит прямо, кажется, что оно слегка наклонилось вперед. Желтые глаза. По бокам головы круглые пластины, которые пульсируют в такт биению его сердца, — единственный признак того, что у него вообще есть сердце. Чудовище наклоняется вперед и опирается левой рукой о землю. Рука с короткими толстыми пальцами, с когтями как у хищника, когтями, которые предназначены рвать все, чего они коснутся. Оно принюхивается ко мне и ревет. Этот рев отдается в ушах и отбросил бы меня назад, если бы я уже не упирался в дерево. Его рот открывается, показывая, наверное, еще с пятьдесят зубов, один острее другого. Свободная рука отрывается от тела и по ходу движения ломает пополам все деревья, оказавшиеся на пути, десять, пятнадцать деревьев. Больше никакого бегства. Никакого сражения. У меня по спине стекает кровь из раны, нанесенной кинжалом, мои руки и ноги дрожат. Кинжал все еще у меня за поясом, но что толку было его брать? Что может сделать десятисантиметровый клинок против двенадцатиметрового чудовища? Это будет для него всего лишь занозой, и от него оно лишь больше рассвирепеет. Я только надеюсь, что истеку кровью раньше, чем оно меня убьет и сожрет.
Я закрываю глаза и принимаю неизбежную смерть. Мои ладони погашены. Я не хочу видеть того, что случится. Позади себя я слышу движение. Я открываю глаза. Кто-то из могадорцев подходит, чтобы взглянуть поближе, думаю я сначала, но сразу понимаю, что не прав. Что-то знакомое в этих подпрыгивающих шагах, в звуке дыхания. И тут он выходит на поляну.
Берни Косар.
Я улыбаюсь, но улыбка быстро исчезает. Если я обречен, то зачем ему тоже умирать? «Нет, Берни Косар. Тебе здесь не место. Ты должен уйти и бежать как ветер как можно дальше отсюда. Представь, что мы закончили нашу утреннюю пробежку в школу и тебе пора возвращаться домой».
Он идет ко мне и смотрит на меня. Кажется, он говорит: «Я здесь. Я здесь и буду бороться вместе с тобой».
— Нет, — говорю я вслух.
Он останавливается, чтобы ободряюще лизнуть мне руку. Он поднимает на меня свои большие коричневые глаза. «Выбирайся отсюда, Джон, — слышу я у себя в голове. — Хоть ползком, но выбирайся отсюда». От потери крови у меня начинаются галлюцинации. Кажется, что Берни разговаривает со мной. Да и здесь ли Берни Косар, или это мне тоже только чудится?
Он стоит передо мной, словно защищая. Он начинает рычать, сначала низко, но потом этот рык становится таким же свирепым, как рев чудовища. Чудовище фиксирует взгляд на Берни Косаре. Противостояние. У Берни Косара шерсть на спине поднимается дыбом, коричневые уши прижаты к голове. Его верность, его храбрость почти доводят меня до слез. Он в сто раз меньше чудовища, но смело стоит и готов сражаться. Один быстрый удар чудовища, и все будет кончено.
Я протягиваю руку к Берни Косару. Мне бы хотелось встать, схватить его и бежать. Он рычит так свирепо, что все его тело сотрясается, и по нему пробегает дрожь.
А потом происходит что-то еще.
Берни Косар начинает расти.

0

25

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

И только сейчас я понимаю. Утренние пробежки, когда я бежал слишком быстро и он не поспевал за мной. Он исчезал в лесу и секунды спустя появлялся передо мной. Шестая пыталась мне сказать. Она только раз взглянула на него и сразу поняла. Во время тех пробежек Берни Косар убегал в лес, чтобы скрыться и превратиться в птицу. И как он по утрам выскакивал во двор и, припав носом к земле, обшаривал весь двор. Защищая меня и Генри. Разыскивая следы могадорцев. Геккон во Флориде. Геккон, который наблюдал со стены, как я завтракаю. Как долго он уже с нами? Химеры, которых, как я видел, грузили в ракету, все же добрались до Земли?
Берни Косар продолжает расти. Он велит мне бежать. Я могу с ним общаться. Нет, это не все. Я могу общаться со всеми животными. Это началось с оленя во Флориде в тот день, когда мы уезжали. Дрожь, которая пробежала у меня по спине, когда он что-то пытался сказать мне, какое-то чувство. Я решил, что я просто был опечален из-за отъезда, но я ошибался. Собаки Марка Джеймса.
Коровы, мимо которых я пробегал по утрам. То же самое. Я чувствую себя таким дураком, что понял это только сейчас. Так явно, так очевидно, прямо перед моими глазами. Еще одно из любимых изречений Генри: самые очевидные вещи — это те, которых мы, как правило, не видим. Но Генри знал. И поэтому он остановил Шестую, когда та пыталась мне рассказать.
Берни Косар закончил расти. Его шерсть опала, уступив место продолговатой чешуе. Теперь он выглядит как дракон, но без крыльев. У него толстое мускулистое тело. Зазубренные зубы и когти, рога, закрученные, как у барана. Он толще, чем чудовище, но гораздо ниже. Выглядит так же устрашающе. Два гиганта по сторонам поляны, ревущие друг на друга.
«Беги», — просит он меня. Я пытаюсь сказать ему, что не могу. Не знаю, понимает ли он меня. «Ты можешь, — говорит он. — Ты должен».
Чудовище замахивается. Это как замах молота, который начинается в тучах и летит вниз со всей жестокостью. Берни Косар блокирует удар своими рогами и потом сам нападает, не давая чудовищу замахнуться снова. Колоссальное столкновение в самом центре поляны. Берни Косар бросается вперед и вонзает зубы в бок чудовища. Чудовище наносит ответный удар.
Оба они так быстры, что это противоречит всякой логике. На боках у обоих уже кровоточащие раны. Я смотрю, прижавшись спиной к дереву. Я пытаюсь помочь. Но мой телекинез по-прежнему не срабатывает. По спине у меня все еще течет кровь.
Мое тело так отяжелело, как будто кровь превратилась в свинец. Я чувствую, что теряю сознание.
Чудовище все еще стоит на двух ногах, тогда как Берни Косар вынужден сражаться на четырех. Чудовище нападает. Берни Косар опускает голову, и они врезаются друг в друга, круша деревья справа от меня. В конце схватки чудовище оказывается сверху и глубоко вонзает зубы в горло Берни Косара. Оно мотает головой, пытаясь вырвать горло. Берни Косар выкручивается под захватом, но не может освободиться. Он лапами рвет чудовищу шкуру, но оно не отпускает.
Потом чья-то рука хватает меня за плечо. Я пытаюсь ее сбросить, но не могу сделать даже этого. Глаза Берни Косара плотно закрыты. Он напрягается под челюстями чудовища, его горло пережато, и он не может дышать.
— Нет! — кричу я.
— Идем! — слышу я голос позади себя. — Нам надо выбраться отсюда.
— Собака, — говорю я, не понимая, чей это голос, — собака!
Берни Косара рвут зубами и душат, а я бессилен помочь. Я не уйду от него. Я бы пожертвовал жизнью ради него. Я кричу. Берни Косар поворачивает голову и смотрит на меня. Его морда перекошена от боли, агонии и от приближающейся смерти, которую он чувствует.
— Мы должны уходить! — кричит позади меня голос, и рука тянет меня с лесной подстилки.
Глаза Берни Косара все еще смотрят на меня. «Уходи, — говорит он мне. — Выбирайся отсюда, пока ты можешь. У тебя мало времени».
Я умудряюсь встать на ноги. У меня кружится голова, все вокруг плывет. Я ясно вижу только глаза Берни Косара. Глаза, которые кричат «Помоги!», хотя мысленно он говорит совсем другое.
— Мы должны уходить! — снова кричит голос. Я не оборачиваюсь, но узнаю, кто это. Марк Джеймс, который больше не скрывается в школе и пытается вытащить меня из этого столкновения. Если он здесь, значит, с Сарой все в порядке, и на долю секунды я позволяю себе почувствовать облегчение, но оно исчезает так же быстро, как и появилось. В этот момент значение имеет только одно. Берни Косар, он лежит на боку и смотрит на меня стекленеющими глазами. Он спас меня. Теперь моя очередь спасти его.
Марк упирается рукой в мою грудь и начинает толкать меня назад, с поляны, в сторону от схватки. Я выкручиваюсь и освобождаюсь. Глаза Берни Косара начинают медленно закрываться. «Он угасает, — думаю я. — Я не стану смотреть, как ты умираешь, — говорю я ему. — Я многое хочу увидеть в этом мире, но будь я проклят, если я буду смотреть, как ты умираешь». Никакого ответа. Чудовище еще сильнее сжимает челюсти. Оно чувствует, что смерть близка.
Шатаясь, я делаю шаг и достаю из-за пояса кинжал. Я крепко сжимаю рукоятку пальцами, и он оживает и начинает светиться. Я никак не смогу поразить чудовище, если просто брошу кинжал, и от моих способностей почти ничего не осталось. Так что решение легкое. Нет другого выбора, кроме как идти в атаку.
Один глубокий прерывистый вдох. Я откидываюсь назад, все во мне напрягается сквозь изнеможение, нет ни кусочка тела, который бы не испытывал какой-то боли.
— Нет! — кричит Марк позади меня.
Я срываюсь с места и бегу к чудовищу. Его глаза закрыты, челюсти крепко стиснуты на горле Берни Косара, вокруг лужи крови, в которых отражается луна. Осталось десять метров. Шесть метров. Глаза чудовища открываются в тот самый момент, когда я прыгаю. Желтые глаза, в них закипает ярость в ту же секунду, когда они видят меня, летящего по воздуху с кинжалом, высоко поднятым над головой обеими руками, словно в каком-то героическом сне, от которого я бы никогда не хотел очнуться. Чудовище отпускает горло Берни Косара и нацеливается челюстями на меня, но понимает, что учуяло меня слишком поздно. Лезвие кинжала светится в предвкушении, и я глубоко вонзаю его в глаз чудовища. Туг же выплескивается какая-то жидкая грязь. Чудовище испускает крик, от которого в жилах стынет кровь и который разбудил бы и мертвого.
Я падаю на спину. Приподнимаю голову и вижу, как надо мной шатается чудовище. Оно пытается вытащить кинжал, но безуспешно: его руки слишком велики, а кинжал слишком маленький. Думаю, я никогда не смогу понять, как действует могадорское оружие, которое использует мистические проходы между разными реальностями. Таков и этот кинжал, в глаз чудовища водоворотом врывается чернота ночи, торнадо смерти.
Чудовище замолкает, когда в его голову входит последняя огромная черная туча и засасывает вместе с собой кинжал. Руки чудовища бессильно повисли. Его ладони начинают трястись. Мощная дрожь сотрясает все его огромное тело. Когда конвульсии прекращаются, чудовище горбится и падает, приваливаясь спиной к деревьям. Даже когда оно сидит, то метров на семь выше меня. Наступила полная тишина в ожидании того, что произойдет. Раздается выстрел из ружья, так близко, что потом несколько секунд у меня в ушах стоит звон. Чудовище делает глубокий вдох и задерживает его как бы в раздумье, неожиданно его голова лопается, разлетаясь на куски мозгов, мяса и костей, которые быстро превращаются в пепел и пыль.
На лес опускается тишина. Я поворачиваю голову и смотрю на Берни Косара, который по-прежнему неподвижно лежит на боку, его глаза закрыты. Я не могу определить, жив он или нет. Когда я смотрю на него, он снова начинает меняться, уменьшаясь до обычного размера и при этом оставаясь безжизненным. Я слышу рядом шуршание листьев и треск веток. Все мои силы уходят на то, чтобы приподнять голову на пару сантиметров над землей. Я открываю глаза и вглядываюсь в мутную ночь, рассчитывая увидеть Марка Джеймса. Но надо мной стоит не он. Большая фигура, неразличимая в свете луны. Потом она делает шаг вперед, закрывая собой луну, и мои глаза широко открываются в ожидании и в страхе.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Расплывчатый образ проясняется. Сквозь изнеможение, боль и страх у меня появляется улыбка, и вместе с ней — чувство облегчения. Генри. Он бросает ружье в кусты и опускается на одно колено передо мной. У него окровавленное лицо, рубашка и джинсы разодраны, все руки и шея в порезах, и кроме того, я вижу в его глазах страх от того, что он видит в моих глазах.
— Все закончилось? — спрашиваю я.
— Ш-ш-ш, — говорит он. — Скажи, ты был ранен одним из их кинжалов?
— В спину, — отвечаю я.
Он закрывает глаза и качает головой. Тянется в карман и достает один из тех маленьких круглых камней, которые он взял из Лориенского Ларца перед тем, как мы ушли из класса домоводства. Его руки дрожат.
— Открой рот, — говорит он. Он вкладывает мне в рот один из камней. — Держи его под языком. Не глотай.
Он поднимает меня, взяв за подмышки. Я встаю на ноги, и он придерживает меня, пока я не обретаю равновесие. Он разворачивает меня, чтобы посмотреть на рану в спине. Мое лицо ощущает теплоту. Из-за камня во мне происходит какое-то возрождение. Мое тело все еще болит от усталости, но теперь у меня достаточно сил, чтобы действовать.
— Что это?
— Лориенская соль. Она замедлит и притупит эффект от удара кинжалом, — говорит он. — Ты почувствуешь прилив сил, но ненадолго, и нам надо как можно скорее возвращаться в школу.
Галька холодит мне рот, и у нее нет вкуса соли — на самом деле, у нее вообще нет никакого вкуса. Я опускаю взгляд, осматривая себя и отряхиваю пепел от поверженного чудовища.
— Все целы? — спрашиваю я.
— Шестая тяжело ранена, — отвечает он. — Как раз сейчас Сэм несет ее в пикап; потом он приедет к школе, чтобы забрать нас. Вот почему нам надо вернуться туда.
— Ты видел Сару?
— Нет.
— Марк Джеймс только что был здесь, — говорю я и смотрю на него. — Я подумал про тебя, что это он.
— Я его не видел.
Я смотрю мимо Генри на собаку.
— Берни Косар, — говорю я. Он все еще уменьшается, пропадает чешуя, вместо нее появляется желтоватая, черная и коричневая шерсть, приобретая вид, в котором я его знал в последнее время: висящие уши, короткие ноги, длинное тело. Гончая с холодным носом, всегда готовая бежать.
— Он только что спас мне жизнь. Ты ведь знал, да?
— Конечно, знал.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что он наблюдал за тобой, когда я не мог.
— А как он здесь оказался?
— Он был с нами на корабле.
И тут я вспоминаю то, что казалось мне набитым чучелом животного, которое играло со мной. На самом деле я играл с Берни Косаром, хотя тогда его звали Хедли.
Мы вместе подходим к собаке. Я сажусь на корточки и глажу бок Берни Косара.
— Нам надо спешить, — снова говорит Генри.
Берни Косар не двигается. Лес живет, в нем роятся тени, что может означать только одно, но мне плевать. Я наклоняюсь головой к грудной клетке собаки. Я едва слышу слабый «т-тук» его сердца. Какие-то признаки жизни еще есть. Он покрыт глубокими порезами и ранами и, кажется, весь истекает кровью. Его передняя нога неестественно вывернута — она сломана. Но он все еще жив. Я со всей осторожностью поднимаю его, держа в руках бережно, как ребенка. Генри помогает мне встать, потом достает из кармана еще одну гальку соли и кладет себе в рот. Кажется, он имел в виду себя, когда говорил, что у нас мало времени. Мы оба нетвердо стоим на ногах. Потом что-то останавливает мой взгляд на бедре Генри. Светящаяся темно-синим рана посреди скапливающейся крови. Он тоже ранен ножом солдата. Наверное, он, как и я, держится на ногах только благодаря соляной гальке.
— Что с ружьем? — спрашиваю я.
— Кончились патроны.
Мы не спеша уходим с поляны. Берни Косар не двигается у меня на руках, но я чувствую, что жизнь его еще не покинула. Еще нет. Мы выходим из леса, оставляя позади свисающие ветви, кустарники и запах мокрых и гниющих листьев.
— Ты сможешь бежать? — спрашивает Генри.
— Нет, — отвечаю я. — Но я все равно побегу.
Впереди мы слышим звуки какого-то смятения, несколько хрюканий и потом лязг цепей.
А затем мы слышим рев, не такой зловещий, как у других, но достаточно громкий, чтобы понять: это может означать только одно — новое чудовище.
— Это уже не смешно, — говорит Генри.
Позади нас в лесу трещат ветки. Мы с Генри оборачиваемся, но лес слишком густой, и ничего не видно. Я зажигаю свет на левой ладони и провожу им по деревьям. На опушке стоят семь или восемь солдат, и когда мой свет попадает на них, они обнажают свои мечи, которые сразу же оживают и начинают светиться разными цветами.
— Нет! — кричит Генри. — Не используй Наследие, ты из-за этого ослабеешь.
Но уже поздно. Головокружение и слабость возвращаются, а за ними боль. Я сдерживаю дыхание и жду, что солдаты на нас нападут. Но они не нападают. Нет никаких других звуков, кроме как от борьбы, которая совершенно определенно происходит прямо впереди нас. Взрыв криков позади. Я оборачиваюсь. С расстояния в двенадцать метров на нас начинают надвигаться светящиеся мечи. Один из солдат самоуверенно смеется. Их девять, вооруженных и полных сил, против нас троих, разбитых и израненных, чье единственное оружие — доблесть. По одну сторону — чудовище, по другую — солдаты. Такой у нас теперь выбор.
Генри кажется спокойным. Он достает из кармана еще две гальки и одну дает мне.
— Это последние, — говорит он, его голос дрожит, словно ему стоит больших усилий даже говорить.
Я забрасываю ее в рот и засовываю под язык, хотя там еще остается маленький кусочек от первой. На меня нисходит сила.
— Что ты думаешь? — спрашивает он меня.
Мы окружены. Остались только Генри, Берни Косар и я. Шестая тяжело ранена, и ее уносит Сэм. Марк где-то здесь, но его не видно. Еще есть Сара, и я молюсь, чтобы она надежно пряталась в школе, которая находится сейчас в двухстах метрах от нас. Я делаю глубокий вдох и примиряюсь с неизбежным.
— Не думаю, что это имеет значение, Генри, — отвечаю я и смотрю на него. — Но перед нами школа, и это то место, куда скоро приедет Сэм.
То, что он делает в ответ, застает меня врасплох: он улыбается. Он протягивает руку и пожимает мое плечо. У него усталые и покрасневшие глаза, но я вижу в них облегчение и безмятежность, словно он знает, что все это скоро закончится.
— Мы сделали все, что могли. И что сделано, то сделано. Но я чертовски горд за тебя, — говорит он. — Ты сегодня действовал изумительно. Я всегда знал, что так и будет. Я никогда в этом не сомневался.
Я опускаю голову. Я не хочу, чтобы он видел, как я плачу. Я сжимаю собаку. В первый раз с тех пор, как я взял его на руки, он проявляет слабый признак жизни, приподнимая голову, чтобы лизнуть меня в щеку. Он передает мне одно-единственное слово, как будто только на него у него хватает сил. «Мужество», — говорит он.
Я поднимаю голову. Генри делает шаг ко мне и обнимает меня. Я закрываю глаза и утыкаюсь лицом ему в шею. Его по-прежнему трясет, тело хрупкое и слабое под моей рукой. Уверен, что и мое тело сейчас не сильнее. «Вот так», — думаю я. С высоко поднятыми головами мы пойдем через поле, что бы нас там ни ждало. По крайней мере, в этом есть достоинство.
— Ты был чертовски хорош, — говорит он.
Я открываю глаза. За его плечом я вижу, что солдаты уже близко, метрах в шести от нас. Они остановились. Один из них держит кинжал, который пульсирует серебристым и серым. Солдат подбрасывает его в воздух, ловит и бросает в спину Генри. Я поднимаю руку, отвожу его, и он пролетает мимо сантиметрах в тридцати. Силы почти тут же оставляют меня, хотя галька растворилась только наполовину.
Генри берет мою свободную руку и закидывает себе на плечи, а своей правой рукой обхватывает меня за пояс. Пошатываясь, мы бредем вперед. Появляются очертания чудовища, которое стоит посередине футбольного поля. Могадорцы идут за нами. Может быть, им любопытно увидеть чудовище в действии, увидеть, как оно убивает. Каждый новый шаг дается мне тяжелее, чем предыдущий. Сердце колотится в груди. Смерть приближается, и это меня ужасает. Но Генри здесь. И Берни Косар тоже. Я счастлив, что перед лицом смерти я не один. Несколько солдат стоят за чудовищем. Даже если бы мы смогли миновать чудовище, нам бы пришлось идти прямо на солдат, которые стоят с обнаженными мечами.
У нас нет выбора. Мы выходим на поле, и я жду, что чудовище набросится на нас в любой момент. Но ничего не происходит. Мы останавливаемся в пяти метрах от него. Стоим, опираясь друг на друга. Это чудовище вполовину меньше другого, но все равно достаточно большое, чтобы убить всех нас без особых усилий. Бледная, почти прозрачная кожа обтягивает выступающие ребра и костлявые суставы. На руках и по бокам многочисленные розоватые шрамы. Белые, невидящие глаза. Оно пригибается и поводит головой низко у травы, чтобы учуять то, чего оно не может увидеть. Оно чует нас перед собой. Испускает низкий рев. Я не чувствую в нем ярости и злобы, которые исходили от других чудовищ, жажды крови и смерти. Есть ощущение страха, ощущение печали. Я открываюсь ему. Я вижу образы издевательств и голода. Я вижу, что это чудовище всю свою жизнь на Земле было заперто в сырой пещере, куда почти не проникал свет. Дрожало по ночам, чтобы согреться, всегда холодное и мокрое. Я вижу, как могадорцы натравливают чудовищ друг на друга, заставляют их драться, натаскивая их, ожесточая и делая беспощадными.
Генри отпускает меня. Я больше не могу держать Берни Косара. Я осторожно кладу его на траву у своих ног. Я несколько минут не чувствовал, чтобы он шевелился, и не знаю, жив ли он еще. Я делаю шаг вперед и падаю на колени. Солдаты вокруг нас кричат. Я не понимаю их языка, но по интонации различаю их нетерпение. Один из них взмахивает мечом, и вылетевший кинжал едва не попадает в меня, белая вспышка проносится и рвет рубашку у меня на груди. Я остаюсь на коленях и смотрю на возвышающееся надо мной чудовище. Стреляет какое-то оружие, но снаряд пролетает над нашими головами. Предупредительный выстрел, который должен побудить чудовище к действию. Чудовище вздрагивает. В воздухе летит второй кинжал и вонзается чудовищу под локоть левой руки. Оно поднимает голову и ревет от боли. «Извини, — пытаюсь я ему сказать. — Извини за ту жизнь, которую ты принужден вести. Тебе причинили зло. Ни одно живое существо не заслуживает такого обращения. Тебя заставили пройти через ад, забрали с твоей планеты, чтобы ты сражался на чужой войне. Тебя били, пытали и морили голодом. Вина за всю твою боль и страдания лежит на них. У нас с тобой есть то, что нас связывает. Нам обоим принесли зло эти монстры».
Я всеми силами пытаюсь донести до него мои собственные образы, то, что я видел и чувствовал. Чудовище не отворачивается. Мои мысли каким-то образом доходят до него. Я показываю ему Лориен, огромный океан и зеленые холмы, полные жизни и кипучей энергии. Животных на водопое у холодных голубых рек. Гордый народ, живущий в гармонии. Я показываю ему ад, который за этим последовал, истребление мужчин, женщин и детей. Могадорцы. Хладнокровные убийцы. Драконовские ненавистники, уничтожающие все, что оказывается на пути у их безрассудства и жалких амбиций. Уничтожающие даже собственную планету. Где предел этому? Я показываю ему Сару и все мои чувства к ней. Счастье и блаженство — вот что я с ней ощущаю. И боль от того, что вынужден ее покинуть, — и все из-за них. «Помоги мне, — говорю я. — Помоги мне остановить эти смерти и истребление. Давай сражаться вместе. У меня совсем мало сил, но если ты будешь со мной, то и я буду с тобой». Чудовище поднимает голову к небу и ревет. Это долгий и глубокий рев. Могадорцы чувствуют, что происходит, и больше не собираются ждать. Их оружие начинает стрелять. Я смотрю туда и вижу, что одна из пушек нацелена прямо на меня. Она стреляет, и на меня летит белая смерть, но чудовище вовремя опускает голову и принимает выстрел на себя. Его лицо скручивается от боли, глаза плотно зажмуриваются, но почти тут же снова открываются. На этот раз в них видна ярость. Я падаю лицом в траву. Меня что-то задело, но я не знаю что. Позади меня Генри кричит от боли, его отбросило на десять метров, он лежит в грязи, лицом вверх, его тело дымится. Я не представляю, что поразило его. Что-то большое и смертоносное. Меня охватывают паника и страх. «Не Генри, — думаю я. — Пожалуйста, не Генри».
Зверь наносит мощный удар, который убивает нескольких солдат и громит их оружие. Еще один рев, я смотрю вверх и вижу, что глаза зверя стали красными и сверкают яростью. Возмездие. Мятеж. Он бросает взгляд на меня и быстро бежит, преследуя тех, кто держал его в плену. Ружья сверкают выстрелами, но многие быстро замолкают. «Убей их всех, — думаю я. — Сражайся честно и благородно и убей их всех».
Я поднимаю голову. Берни Косар неподвижно лежит на траве. Генри, в десяти метрах от меня, тоже неподвижен. Я упираюсь рукой в траву и ползу по полю к Генри, толкая себя сантиметр за сантиметром. Когда я добираюсь до него, его глаза чуть приоткрыты, каждый вдох дается с борьбой. Изо рта и носа текут струйки крови. Я беру его на руки и кладу себе на колени. У него совсем слабое тело, и я чувствую, что он умирает. Его глаза открываются. Он смотрит на меня, поднимает ладонь и прижимает к моей щеке. В ту же секунду я начинаю плакать.
— Я здесь, — говорю я.
Он пытается улыбнуться.
— Прости, Генри, — продолжаю я. — Прости меня. Мы должны были уехать, когда ты хотел.
— Ш-ш-ш, — отвечает он — Это была не твоя вина.
— Прости, — выговариваю я сквозь всхлипывания.
— Ты был замечателен, — шепчет он. — Просто замечателен. Я всегда знал, что так и будет.
— Нам нужно довести тебя до школы, — говорю я. — Может, там Сэм.
— Слушай меня, Джон. Все, — произносит он, — все, что тебе нужно знать, находится в Ларце. Письмо.
— Еще не конец. Мы справимся.
Я чувствую, что он начинает уходить. Я трясу его. Его глаза через силу открываются. Струйка крови течет у него изо рта.
— То, что мы приехали в Парадайз, не было случайностью. — Я не знаю, что он имеет в виду. — Прочти письмо.
— Генри, — говорю я, протягивая руку и вытирая кровь у него с подбородка.
Он смотрит мне в глаза.
— Ты — Наследие Лориен, Джон. Ты и другие. Единственная надежда, которая осталась у планеты. Секреты, — произносит он и заходится в кашле. Еще кровь. Его глаза снова закрываются. — Ларец, Джон.
Я крепко прижимаю его к себе. Его тело становится вялым. Дыхание такое слабое, что это почти и не дыхание.
— Мы вернемся вместе, Генри. Я и ты, я обещаю, — говорю я и закрываю глаза.
— Будь сильным, — продолжает он, тут же начинает слабо кашлять, но все равно старается говорить. — Эта война… Можно победить… Найди других… Шестая… То могущество, что… — произносит он и умолкает.
Я пытаюсь встать, держа его на руках, но у меня нет никаких сил, их едва хватает на то, чтобы дышать. Вдалеке я слышу рев чудовища. Пушки все еще стреляют, звуки доносятся из-за трибун стадиона, там же сверкают и вспышки, но с каждой минутой стрельба убывает, и в конце остается звук только одной пушки. Я опускаю Генри на своих руках. Я кладу руку ему на щеку, он открывает глаза и смотрит на меня — я знаю, что в последний раз. Он слабо дышит и медленно закрывает глаза.
— Я бы не хотел пропустить ни секунды из того, через что мы прошли, малыш. Даже в обмен на всю Лориен. Даже в обмен на весь чертов мир, — говорит он, и, когда последнее слово слетает с его губ, я знаю, что его больше нет. Я сжимаю его в объятиях, трясу, плачу, меня охватывают отчаяние и безнадежность. Его рука безжизненно падает на траву. Я прижимаю его голову к своей груди, качаюсь взад и вперед и плачу так, как не плакал никогда прежде. Кулон у меня на шее светится голубым, на долю секунды тяжелеет, а потом меркнет и возвращается в обычное состояние.
Я сижу на траве и держу Генри, когда замолкает последняя пушка. Боль покидает меня и с холодом ночи я чувствую, что и сам начинаю угасать. Надо мной светят луна и звезды. Ветер доносит какое-то хихиканье. Я прислушиваюсь. Поворачиваю голову в сторону звука. Сквозь головокружение плывущим взглядом я различаю скаута в пяти метрах от меня. Длинное пальто, шляпа, надвинутая на глаза. Он сбрасывает пальто и снимает шляпу, обнажая бледную безволосую голову. Он тянется за спину и достает из-за пояса охотничий нож с лезвием не короче тридцати сантиметров. Я закрываю глаза. Мне уже все равно. Скрежещущее дыхание скаута приближается, три метра, потом полтора. А потом шаги останавливаются. Скаут стонет и начинает издавать какие-то булькающие звуки.
Я открываю глаза, скаут так близко, что я чувствую его запах. Нож выпадает из его рук, а из того места в груди, где, я думаю, должно быть сердце, торчит конец мясницкого ножа. Нож вытаскивают. Скаут падает на колени, потом на бок и обращается в кучу пепла. За ним, держа нож в дрожащей правой руке, со слезами на глазах стоит Сара. Она кидает нож, бросается в мою сторону и обхватывает меня руками, мои же руки обнимают Генри. Я держу Генри, когда моя собственная голова падает, и все меркнет и пропадает. Бой закончился, школа разрушена, деревья попадали, трава на футбольном поле усеяна кучами пепла, а я все еще держу Генри. А Сара держит меня.

0

26

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Мелькают образы, и каждый приносит свою печаль или свою улыбку. Иногда и то, и другое. В худшем случае это непроглядная тьма, а в лучшем — такое яркое счастье, что даже режет глаза. Образы приходят и уходят, словно на невидимом проекторе, который прокручивает чья-то рука. Один образ, потом другой. Сухой щелчок шторки проектора. Теперь стоп. Останови этот кадр. Вырежь его, держи рядом с собой и смотри, смотри, черт тебя побери. Генри всегда говорил: ценность памяти определяется той печалью, которую она вызывает.
Теплый летний день, прохладная трава и солнце высоко в безоблачном небе. От воды дует ветерок, принося морскую свежесть. К дому подходит мужчина, в руке у него портфель. Это молодой человек, каштановые волосы коротко подстрижены, свежевыбрит, одет по погоде. Похоже, он нервничает, судя по тому, что все время перекладывает портфель из одной руки в другую, и по тонкой поблескивающей пленке пота на лбу. Он стучится в дверь. Ему отвечает мой дедушка, открывает дверь, впускает, потом закрывает за ним дверь. Я возвращаюсь к возне во дворе. Хедли принимает разные формы, летает, потом уворачивается от меня и нападает. Мы боремся друг с другом и смеемся до колик. День проходит так, как может идти время только в несокрушимом, невинном детстве с его безудержной энергией.
Проходит пятнадцать минут. Может быть, меньше. В этом возрасте день может тянуться бесконечно. Дверь открывается и закрывается. Я поднимаю глаза. Мой дедушка стоит с мужчиной, которого я видел входящим, и оба сверху смотрят на меня.
— Я хочу кое с кем тебя познакомить, — сообщает дедушка.
Я встаю с травы и хлопаю в ладоши, чтобы стряхнуть пыль.
— Это Брэндон, — говорит он. — Он твой Чепан. Ты знаешь, что это значит?
Я качаю головой. Брэндон. Вот как его звали. Столько лет прошло, и только сейчас ко мне возвращается его имя.
— Это значит, что отныне он будет проводить с тобой много времени. Вас двое, это значит, что между вами есть связь. Вы связаны друг с другом. Ты понимаешь?
Я киваю, подхожу к мужчине и протягиваю ему руку: я много раз видел, что так делают взрослые. Мужчина улыбается и опускается на одно колено. Он берет мою маленькую руку в свою правую руку и сводит пальцы.
— Рад познакомиться с вами, сэр, — говорю я.
Яркие, добрые, полные жизни глаза смотрят на меня, словно предлагая обещание и узы, но я еще слишком мал, чтобы понять, что на самом деле означают это обещание и эти узы.
Он кивает и накрывает свою левую ладонь правой, и моя ладошка оказывается где-то между ними. Он кивает мне, продолжая улыбаться.
— Мой дорогой ребенок, — отвечает он. — Я рад еще больше.

Я резко просыпаюсь. Я лежу на спине, сердце колотится, дыхание тяжелое, словно я бежал. Мои глаза закрыты, но по длинным теням и свежему воздуху в комнате я догадываюсь, что только что взошло солнце. Боль возвращается, я все еще ощущаю тяжесть в теле. С этой болью приходит и другая, куда более страшная, чем любая физическая, какую я когда-либо терпел: воспоминание о прошедших часах.
Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. По щеке у меня стекает слезинка. Я держу глаза закрытыми. Это иррациональная, несбыточная надежда: если я не найду день, то и день не найдет меня, и то, что случилось ночью, будет обнулено. Мое тело содрогается, и немой плач переходит в громкий. Я качаю головой и признаю непоправимое. Я знаю, что Генри мертв и что никакая надежда в мире этого не изменит.
Я чувствую движение рядом с собой. Я напрягаюсь, стараюсь остаться неподвижным, чтобы меня не обнаружили. Чья-то рука тянется и прикасается к моей щеке. Это нежное прикосновение, с любовью. Мои глаза открываются и приспосабливаются к рассветному сумраку, пока не проступает потолок незнакомой комнаты. Я понятия не имею, ни где я нахожусь, ни как сюда попал. Рядом со мной сидит Сара. Она протягивает руку и проводит большим пальцем по моей брови. Наклоняется и целует меня, это мягкий долгий поцелуй, который мне бы хотелось закупорить в бутылку и сохранить навсегда. Она отстраняется, я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и целую ее в лоб.
— Где мы? — спрашиваю я.
— В гостинице в пятидесяти километрах от Парадайза.
— Как я здесь оказался?
— Сэм нас привез, — отвечает она.
— Я имею в виду, как я выбрался от школы. Что произошло? Я помню, что ты была со мной прошлой ночью, но ровным счетом ничего не помню из того, что случилось потом, — говорю я. — Это кажется почти сном.
— Я ждала на поле рядом с тобой, пока не пришел Марк и не отнес тебя в пикап Сэма. Я больше не могла прятаться. Сидеть в школе и не знать, что происходит снаружи, — это меня просто убивало. И я чувствовала, что смогу как-то помочь.
— И ты в самом деле помогла, — замечаю я. — Ты спасла мне жизнь.
— Я убила инопланетянина, — говорит она, словно еще до конца в это не верит.
Она обхватывает меня руками, ее ладонь лежит у меня на затылке. Я пытаюсь сесть. Наполовину мне удается это сделать самому, а остальное помогает сделать Сара, подталкивая меня в спину, но не трогая при этом рану, оставленную кинжалом. Я свешиваю ноги с кровати, наклоняюсь и нащупываю шрамы вокруг своей лодыжки, пересчитывая их кончиками пальцев. По-прежнему только три, и так я узнаю, что Шестая выжила. Я уже смирился с мыслью, что проведу остаток своих дней как скиталец, которому негде приклонить голову. Но я не буду один. Шестая еще здесь, еще со мной, моя связь с ушедшим миром.
— Шестая в порядке?
— Да, — отвечает Сара. — У нее раны от кинжала и огнестрельные, но сейчас все нормально. Не думаю, что она бы выжила, если бы Сэм не отнес ее в свой пикап.
— Где она?
— В соседней комнате, с Сэмом и Марком.
Я встаю. Мои мышцы и суставы болью протестуют против этого, все одеревенело и воспалено. На мне чистая футболка и легкие шорты. У меня свежая кожа, пахнущая мылом. Раны промыты и перевязаны, на некоторые из них наложены швы.
— Это ты все сделала? — спрашиваю я.
— В основном. Трудно было со швами. Для образца у нас были только те, которые Генри наложил тебе на голову. Сэм помог.
Я смотрю на Сару, которая сидит на кровати, поджав под себя ноги. Мой взгляд улавливает что-то еще, какую-то массу, пошевелившуюся под одеялом в конце кровати. Я напрягаюсь, и в моем сознании сразу возникают горностаи, бегущие через спортзал. Сара видит, на что я смотрю, и улыбается. Она на четвереньках слезает с кровати.
— Здесь кто-то хочет с тобой поздороваться, — говорит она, берет одеяло за край и осторожно отворачивает его, открывая спящего Берни Косара. Во всю длину передней ноги у него наложена металлическая шина, его тело покрыто порезами и ранами, которые, как и мои, вычищены и уже начинают заживать. Его глаза медленно открываются и приспосабливаются к свету, изможденные глаза с красными кругами вокруг. Голова остается лежать на кровати, но хвост слегка поднимается и с легким стуком опускается на матрас.
— Берни, — произношу я и падаю перед ним на колени. Я мягко кладу ладонь ему на голову. Я не перестаю улыбаться, и у меня появляются слезы радости. Его маленькое тело свернуто клубком, голова лежит на передних лапах, взгляд устремлен на меня, он весь изранен в битве, но живой, и это словно сказка.
— Берни Косар, ты это сделал. Я обязан тебе жизнью, — говорю я и целую его в макушку.
Сара проводит рукой по его спине.
— Я его несла в пикап, пока Марк нес тебя.
— Марк. Мне так жаль, что я когда-то в нем усомнился, — замечаю я.
Она поднимает одно из ушей Берни Косара. Он поворачивается, обнюхивает руку и облизывает ее.
— Так это правда, что сказал Марк: что Берни Косар вырос до десяти метров и убил чудовище, которое было почти в два раза больше него?
Я улыбаюсь.
— Чудовище было в три раза больше.
Берни Косар смотрит на меня. «Лжец», — говорит он. Я подмигиваю ему. Снова встаю и смотрю на Сару.
— Все это, — произношу я, — все это произошло так быстро. Как ты с этим справляешься?
Она кивает.
— Справляюсь с чем? С тем, что влюбилась в инопланетянина, о чем узнала только дня три назад, а потом случайно оказалась в гуще военных действий? Ничего, нормально справляюсь.
Я улыбаюсь ей.
— Ты ангел.
— Нет, — говорит она. — Я просто девушка, которая безумно влюблена.
Она встает с кровати, обвивает меня руками, и мы стоим обнявшись в центре комнаты.
— Ты действительно должен уехать, да?
Я киваю.
Она делает глубокий вдох и прерывисто выдыхает, пытаясь не расплакаться. За последние двадцать четыре часа я видел больше слез, чем за всю свою жизнь.
— Я не знаю, куда ты должен ехать и что должен делать, но я буду ждать тебя, Джон. Все мое сердце без остатка принадлежит тебе, нужно это тебе или нет.
Я прижимаю ее к себе.
— А мое сердце принадлежит тебе, — говорю я.

Я прохожу через комнату. На столе стоят Лориенский Ларец, три упакованные сумки, компьютер Генри и все деньги, которые он последний раз взял из банка. Должно быть, Сара сумела вынести Ларец из класса домоводства. Я кладу руку на Ларец. Все секреты, сказал Генри. Все они заключены в нем. Со временем я его открою и узнаю их, но сейчас для этого точно не время. Но что он имел в виду, говоря о Парадайзе, о том, что мы приехали сюда не случайно?
— Ты упаковала мои сумки? — спрашиваю я Сару, которая стоит за мной.
— Да, и, наверное, это было самое тяжелое, что мне приходилось делать в своей жизни.
Я поднимаю со стола свою сумку. Под ней лежит большой желтый конверт с написанным поперек моим именем.
— Что это? — спрашиваю я.
— Я не знаю. Я нашла это в спальне Генри в доме. Мы поехали туда после школы и забрали все, что могли, а потом приехали сюда.
Я открываю конверт и достаю содержимое. Все документы, которые Генри сделал для меня: свидетельства о рождении, карточки социального страхования, визы и т. д. Я пересчитываю их. Семнадцать разных имен, семнадцать разных возрастов. На самой первой странице прилеплен листок с надписью, сделанной Генри. Написано: «На всякий случай». Под последней страницей лежит еще один запечатанный конверт, на котором Генри надписал мое имя. Письмо, то самое, о котором он говорил перед смертью. Сейчас у меня не хватает смелости прочитать его.

Я выглядываю из окна гостиничного номера. С низких серых туч падает легкий снег. Земля слишком теплая, чтобы он оставался на ней. На стоянке рядом припаркованы машина Сары и синий отцовский пикап Сэма. Когда я смотрю на них, в дверь стучат. Сара открывает, и входят Сэм и Марк, за ними хромает Шестая. Сэм обнимает меня и говорит, что ему очень жаль.
— Спасибо, — отвечаю я.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Шестая. Она уже не в костюме, но одета в джинсы, которые были на ней, когда я ее увидел в первый раз, и одну из футболок Генри.
Я пожимаю плечами.
— Нормально. Все онемело и болит. Тело отяжелело.
— Эта тяжесть из-за кинжала. Ничего, со временем она пройдет.
— Тебя сильно ранили?
Она поднимает рубашку и показывает рану на боку, потом другую на спине. Всего прошлой ночью ее трижды ранили кинжалом, и это не считая разных других порезов по всему телу и глубокой огнестрельной раны на правом бедре, сейчас туго забинтованной, из-за чего она и хромает. Она говорит, что, когда мы добрались, было уже поздно использовать для лечения камень. Меня изумляет, что она вообще выжила.
Сэм и Марк одеты так же, как и днем раньше. Их одежда покрыта грязью и местами пропитана кровью. У обоих отяжелевшие глаза, как будто им хочется спать. Марк стоит за спиной Сэма и неловко переминается с ноги на ногу.
— Сэм, я всегда знал, что ты настоящая машина для разрушения, — говорю я.
Он неуверенно смеется.
— Ты в порядке?
— Да, все хорошо, — отвечаю я. — А ты?
— В норме.
Я смотрю через его плечо на Марка.
— Сара говорит, что ты меня ночью вынес с поля.
Марк пожимает плечами.
— Я был счастлив помочь.
— Ты спас мне жизнь, Марк.
Он смотрит мне в глаза.
— Думаю, этой ночью каждый из нас в какой-то момент кого-то спасал. Черт, Шестая меня спасла трижды. А ты в субботу спас моих собак. Думаю, мы квиты.
Я умудряюсь улыбнуться.
— Это, пожалуй, справедливо, — говорю я. — Просто я рад, что ты оказался не таким идиотом, как я думал.
Он наполовину улыбается.
— Скажем так: если бы я только знал, что ты инопланетянин и можешь меня при желании отделать, я бы в тот первый день обошелся с тобой повежливее.
Шестая проходит через комнату и окидывает взглядом мои сумки на столе.
— Нам действительно надо ехать, — говорит она и потом смотрит на меня с участием, выражение ее лица смягчается. — У нас осталось только одно незаконченное дело. Мы не знали без тебя, как поступить.
Я киваю. Мне не нужно спрашивать, о чем она говорит. Я смотрю на Сару. Это случится гораздо раньше, чем я думал. У меня скручивает живот. Мне кажется, что меня может вырвать. Сара берет меня за руку.
— Где он?

Земля сырая от тающего снега. Я держу руку Сары в своей, и мы молча идем по лесу, километра полтора от гостиницы. Впереди Сэм и Марк, они идут по своим расплывающимся следам, оставленным несколько часов назад. Впереди я вижу небольшую поляну, в центре которой на настиле из дерева лежит тело Генри. Оно завернуто в серое одеяло, взятое с его кровати. Я подхожу к нему. Сара идет следом и кладет руку мне на плечо. Остальные останавливаются позади меня. Я отворачиваю одеяло, чтобы увидеть его. Его глаза закрыты, лицо пепельно-серое, губы синие от холода. Я целую его в лоб.
— Что ты хочешь сделать, Джон? — спрашивает Шестая. — Если хочешь, мы можем его похоронить. Мы также можем его кремировать.
— Как мы можем его кремировать?
— Я могу создать огонь.
— Я думал, ты можешь контролировать только погоду.
— Не погоду. Элементы.
Я смотрю на ее лицо, на нем написано участие, но также и то, что время уходит и нам надо уехать, пока к ним не прибыло подкрепление. Я не отвечаю. Я отворачиваюсь от нее и в последний раз обнимаю Генри, почти прижавшись лицом к его лицу, и предаюсь скорби.
— Прости меня, Генри, — шепчу я ему на ухо. Я закрываю глаза. — Я люблю тебя. Я бы тоже не хотел пропустить ни секунды из всего этого. Ни за что, — продолжаю я. — Я хочу тебя вернуть. Не знаю как, но я хочу вернуть тебя на Лориен. Мы всегда шутили по этому поводу, но ты был моим отцом, лучшим отцом, которого я только мог пожелать. Я никогда тебя не забуду, ни на минуту из всей оставшейся мне жизни. Я люблю тебя, Генри. И всегда любил.
Я отпускаю его, снова накрываю его лицо одеялом и бережно укладываю на настиле. Я встаю и обнимаю Сару. Она держит меня, пока я не перестаю плакать. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони и киваю Шестой.
Сэм помогает мне убрать сучья и листья, и мы кладем тело Генри на расчищенную землю, чтобы его прах не смешался с чем-то еще. Сэм поджигает край одеяла, и Шестая помогает распространить огонь. Мы смотрим на пламя, и ни у кого не остается сухих глаз. Плачет даже Марк. Никто не говорит ни слова. Когда огонь догорает, я собираю прах в банку из-под кофе, которую Марк предусмотрительно захватил из гостиницы. Как только мы где-нибудь осядем, я сразу найду что-нибудь получше. Когда мы возвращаемся, я ставлю банку в отцовский пикап Сэма на панель приборов. Меня утешает, что Генри будет путешествовать с нами, что он будет следить за дорогой при выезде из очередного города, как делал много раз, когда мы ездили вдвоем.
Мы грузим свои вещи в кузов. Вместе с сумками Шестой и моими Сэм кладет две свои сумки. Сначала я недоумеваю, но потом понимаю, что он и Шестая как-то договорились, что он едет с нами. И я рад этому. Мы с Сарой возвращаемся в номер. В ту же секунду, как за нами закрывается дверь, она берет меня за руку и разворачивает к себе.
— У меня разрывается сердце, — говорит она. — Ради тебя я хочу быть сильной, но мысль о том, что ты уезжаешь, убивает меня изнутри.
Я целую ее в голову.
— Мое сердце уже разбито, — отвечаю я. — В ту же секунду, как я где-то устроюсь, я тебе напишу. И обязательно позвоню, когда буду знать, что это безопасно.
В комнату заглядывает Шестая.
— Нам действительно пора, — сообщает она.
Я киваю. Она закрывает дверь. Сара поднимает свое лицо к моему, и мы целуемся, стоя в гостиничном номере. Единственный источник силы, который я нахожу, — это мысль о том, что могадорцы могут вернуться до нашего отъезда, и Сара опять окажется в опасности. Если бы не эта мысль, я бы сломался. Если бы не эта мысль, я бы остался здесь навсегда.
Берни Косар лежит в ожидании в ногах кровати. Он виляет хвостом, когда я бережно беру его на руки и несу в пикап. Шестая заводит двигатель, и он работает на холостых. Я оборачиваюсь, смотрю на гостиницу, и меня охватывает печаль, что это не наш дом и что я больше никогда его не увижу. Не увижу его обшарпанных деревянных панелей, разбитых окон, черной мягкой черепицы на крыше, покоробленной от солнца и дождя. Этот дом похож на рай, когда-то сказал я Генри. Но больше это уже не так. На потерянный рай.
Я поворачиваюсь и киваю Шестой. Она садится в пикап, закрывает дверь и ждет.
Сэм и Марк пожимают друг другу руки, но я не слышу, что они при этом говорят. Сэм забирается в грузовик и ждет в нем вместе с Шестой. Я пожимаю руку Марку.
— Я стольким тебе обязан, что никогда не смогу расплатиться, — говорю я Марку.
— Ты мне ровным счетом ничего не должен, — отвечает Марк.
— Нет, не так, — возражаю я. — Когда-нибудь…
Я отворачиваюсь. Я чувствую, что могу сломаться под бременем печали от отъезда. Вся моя решимость держится на натянутой струне, готовой лопнуть.
Я киваю.
— Когда-нибудь мы еще увидимся.
— Береги себя.
Я обнимаю Сару, крепко ее сжимаю и никогда не хотел бы выпускать из своих объятий.
— Я вернусь к тебе, — говорю я. — Обещаю, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни, я вернусь к тебе.
Ее лицо уткнулось мне в шею. Она кивает.
— Я буду считать минуты, пока ты не вернешься, — отвечает она.
Последний поцелуй. Я опускаю ее на землю и открываю дверцу пикапа. Я не отвожу своих глаз от ее. Она закрывает рот и нос руками, и мы оба не можем оторвать взгляд друг от друга. Я захлопываю дверь. Шестая задним ходом выезжает со стоянки, останавливается, включает переднюю передачу. Марк и Сара идут к краю стоянки, глядя, как мы уезжаем, у Сары по обеим щекам текут слезы. Я поворачиваюсь на сиденье и смотрю в заднее стекло. Я поднимаю руку и машу, Марк машет в ответ, но Сара только смотрит. Я смотрю на нее до конца, она уменьшается, теряет очертания вдалеке. Пикап замедляет ход, поворачивает, и оба они пропадают из вида. Я разворачиваюсь по ходу движения, смотрю на пробегающие мимо поля, закрываю глаза, рисую себе лицо Сары и улыбаюсь. «Мы еще будем вместе, — говорю я ей. — А до того дня ты будешь в моем сердце и в каждой моей мысли».
Берни Косар поднимает голову и кладет мне на колени, а я кладу руку ему на спину. Пикап, подрагивая на дороге, едет на юг. Мы четверо вместе едем в следующий город. Где бы он ни был.

0

Похожие темы


Вы здесь » О сериалах и не только » Книги по мотивам сериалов и фильмов » "Я - четвертый" (Питтакус Лор)