header
Вверх страницы

Вниз страницы

О сериалах и не только

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » О сериалах и не только » Книги по мотивам сериалов и фильмов » Москва слезам не верит (В.К.Черных)


Москва слезам не верит (В.К.Черных)

Сообщений 21 страница 27 из 27

21

Глава 14

Когда утром в воскресенье раздался звонок, Катерина привычно протянула руку к будильнику, чтобы выключить его. Но будильник продолжал звонить. Катерина проснулась окончательно и поняла, что звонят в дверь.
Пусть встает Александра, подумала она. Это, наверное, к ней, и Катерина укрылась одеялом. Звонок умолк, хлопнула дверь, в прихожей Александра разговаривала с кем то.
– Мать, на пикник! – крикнула Александра.
– Какой пикник?
– Мы же договорились! – услышала она голос Гоги.
– Никуда не поеду, – заявила Катерина. – Сегодня воскресенье, хочу отоспаться.
– Отоспитесь на природе. Я взял надувные матрацы.
– Я не успела вчера в магазин, в холодильнике пусто, нам нечего взять на эту природу.
– Все куплено. Машина у подъезда.
– Мне нужно полчаса, чтобы собраться.
Катерина подумала, что сейчас он взорвется. Она наверняка бы уже заявила:
– Была бы честь предложена. Досыпайте!
Но Гога ответил совершенно спокойно:
– Буду ждать у подъезда.
Когда Катерина и Александра, все еще сонные, вышли из подъезда, то увидели «Волгу», Гогу, и плотного, похожего на тяжелоатлета, мужчину.
– Я Василий Иваныч, по школьной кличке – Васек. А вы – Катерина и Александра?
Гога сел за руль. Воскресные улицы были свободными. Они выехали на Ленинградское шоссе, миновали пост ГАИ, и Гога увеличил скорость. Их машина легко обходила «Жигули», «Волги» и даже «мерседес» с дипломатическим номером.
– Движок с форсажем, – гордо заявил Васек. – Гога сделал.
– Мать, – заметила Александра, – у него масса достоинств. Водит машину, ремонтирует. Часть наших забот снимается сразу. Хорошо готовит, в этом мы уже убедились. Запасливый. Это я насчет шашлыка в маринаде.
– Это не все, – добавил Гога. – Еще я играю на гармошке, гитаре, балалайке, в преферанс, морской бой.
– Этого вполне достаточно, – успокоила Катерина. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Ее везли за город, и ей ни о чем не надо было думать. Пожалуй, это впервые за последние годы.
У Зеленограда за ними пристроились еще два автомобиля. Свернули на проселочную дорогу. Машина запрыгала по колее, и Гога снизил скорость. Машины оставили на обочине, прошли через кустарник и оказались на поляне. Вокруг были клены с уже покрасневшей листвой. Зеленые ели выделялись среди красной и желтой листвы.
С Катериной и Александрой здоровались молодые мужчины, были среди них и сорокалетние в поношенных и застиранных брезентовых куртках, свитерах. Распределение обязанностей было, по видимому, привычным. Один нанизывал шашлык на шампуры, другие подносили сухие сучья. Открывали банки с консервами, резали хлеб. Расстелили на траве скатерть, выставили вино и водку. Катерина присматривалась к мужчинам, а мужчины явно присматривались к ней. Александру увел собирать сучья молодой бородатый парень, и Катерина слышала ее смех за деревьями. Катерина пыталась помочь мужчинам, но ее не допустили. Было сказано:
– Не женское это дело.
Потом все уселись вокруг скатерти, самый старший по возрасту, судя по седине и лысине, объявил день рождения Гоги открытым и произнес первый тост. Катерина поняла, что все последние достижения Института электроники и вообще всей советской электроники стали возможными благодаря Гоге, и что он смело вступил в соревнование с американской электроникой.
– Гога, – шепнула Катерина сидящему рядом lore, – ты напрасно не сказал, что у тебя день рождения. Подарок за мной.
– Никакого дня рождения нет, – так же прошептал Гога. – Это показательные выступления. Я сказал ребятам, что приеду с женщиной, на которой собираюсь жениться. Обычно мы выезжаем без женщин, но когда кто нибудь женится, то будущую супругу представляют.
– Чтобы потом ее никогда не брать? – пошутила Катерина.
– Да. Но она имеет право знать окружение, в котором проводит время ее муж. Я попросил ребят рассказать тебе о моих достоинствах.
– Да да, у тебя ведь недостатков нет, как ты заявил в электричке.
– В общем, практически нет. Ты немного потерпи. Сейчас скажут еще несколько человек, а потом, как обычно, начнутся разговоры об интригах в институте.
– Я с удовольствием потерплю. С каждым тостом я все больше и больше тебя узнаю.
После каждого выпитого стаканчика количество заслуг Гоги увеличивалось. Один из кандидатов наук заявил, что он не защитил бы диссертацию, если бы не приборы, которые сконструировал Гога.
– А ты чем занимаешься то? – поинтересовалась Катерина.
– Вообще то я хороший слесарь, даже можно сказать, очень хороший, может быть, даже лучше меня нет.
– Ты больше не пей, – попросила Катерина.
Но Гога продолжал:
– Есть у меня, конечно, и кое какие конструкторские способности.
– А что, успехи нашей электроники так значительны?
– Не настолько... – признался Гога. – Мы их, конечно, догоняем. Но пока мы догоняем, они же не сидят на месте. Бывает иногда, что почти догнали, а они снова ушли вперед.
– А догоним когда нибудь?
– Вряд ли.
Он все больше и больше нравился Катерине. Родить бы от него сына, подумала она, хорошего бы, наверное, парня воспитал, многому бы научил. Гога, Гога, где же ты был все эти годы, ведь ходил же рядом, и, может быть, не раз в одной электричке ездили? Хотя бы лет на десять раньше встретиться, я бы тебе уже даже двух сыновей родила.
Гога положил надувной матрац, накрыл его пледом, и Катерина легла, вслушиваясь в разговоры. Они уже пошли о проблемах научно исследовательского института. Конечно, были недовольны директором. Из обрывков она сложила биографию незнакомого ей директора. Когда то был младшим научным сотрудником этого же института, потом секретарем парткома, защитил диссертацию, ушел в горком партии и оттуда уже вернулся директором института. Картина вполне обычная. От худших, но очень энергичных избавлялись, определяя их на партийную работу, через несколько лет эти худшие возвращались, но уже не работать, а руководить.
Еще Катерина подумала, что сейчас где нибудь в лесу или на даче сидит такая же компания из рабочих или инженеров ее комбината и так же обсуждает ее действия. А может, и заговор зреет против нее, как здесь зарождался против незнакомого ей директора.
– А ты за кого? – спросила Катерина Ibry.
– Я с ними в одной компании.
– Но свою то точку зрения имеешь? – допытывалась Катерина.
– Имею. Я всегда против тех, кто наверху.
– Почему? Кто то должен быть наверху.
– К сожалению, те, кто сегодня наверху, не самые лучшие. Меня все время в партию уговаривают вступать. Как рабочего. Они боятся, что в партии будет слишком много интеллигенции. Им нужны рабочие. С ними попроще. А мне противно, потому что именно партия развалила и развратила всю страну.
– Смотри на это, как на прививку от чумы. – Катерина не в первый раз пользовалась этой формулировкой.
Гога задумался.
– Не очень понятно. Сделать прививку – значит внести себе вместе с вакциной немного чумы. Я слышал и другие аргументы. В партии должно быть как можно больше хороших людей, тогда будет легче бороться с подлецами. Но это утешение, попытка оправдать себя. Ведь ты поддерживаешь этих подлецов своими деньгами, выполняешь их устав, где меньшинство должно подчиняться большинству. А их всегда большинство. Они это умеют организовывать. Так что с прививкой не получается. Катерина, не вступай в партию. Рано или поздно всем им придется отвечать за сделанное.
– Не могут отвечать восемнадцать миллионов, – возразила Катерина.
– Ни судить, ни стрелять никого не надо. Я бы поступил по христианскому обычаю. Покайся. Каждый день во всех организациях перед работой выходят коммунисты и каются за все сделанное. Сколько лет был в партии, столько лет каешься и просишь прощения.
К ним подошла Александра. Она была оживлена, по видимому, молодой кандидат наук произвел на нее впечатление. Участники пикника уже разбрелись по лесу, собирали в пакеты грибы.
– По грибы пойдем? – предложил Гога.
– Пойдем, – радостно согласилась Александра.
– Сейчас принесу тару. – Гога направился к машине.
– Надо ему сказать правду, – решительно заявила Катерина.
– А мы от него ничего не скрываем. Если женщина нравится мужчине, разве важны ее профессия, национальность, партийность? Это же все для анкет, а не для жизни. Я бы не хотела, чтобы Гога исчез. Он мне нравится. Он надежный, не то что некоторые.
– Кого ты имеешь в виду?
– Того же Петрова. Он даже звонить перестал. Почему?
– Я тебе как нибудь расскажу, – пообещала Катерина.
К ним уже подходил Гога с пластмассовыми ведерками.
– В мешки грибы собирают дилетанты и варвары. Гриб нельзя придавливать. Всегда собирали в корзины, в туески.
– Гога, – предупредила Катерина, – несмотря на всю твою проницательность, я не та, за кого ты меня принимаешь.
– Конечно не та, – согласился Гога. – Ты лучше.
– Я серьезно.
– Она серьезно, – подтвердила Александра. – Она не из фабрики прачечной, она крупный...
– ...руководитель промышленности, – улыбнулся Гога.
– Да, – подтвердила Катерина.
– Ты еще и депутат, конечно. Все руководители у нас депутаты.
– Да, – еще раз подтвердила Катерина.
– И они туда сюда ездят по заграницам. И ты только вчера вернулась из Парижа.
– Не вчера, – поправила Александра. – Две недели назад.
– Не будем мелочиться, – сказал Гога. – День, неделя, плюс минус – не имеет никакого значения.
– Я с тобой серьезно разговариваю, – сказала Катерина.
– Я тоже, – подтвердил Гога. – Ты серьезная женщина, я серьезный мужчина. Обо мне здесь так хорошо говорили, что ты, конечно, почувствовала некоторый комплекс неполноценности. Ты хочешь рассказать мне о своих достоинствах и достижениях. Обязательно поговорим. Сядем дома друг против друга: я тебе вопрос, ты мне ответ. Или будет один твой монолог на весь вечер. Я тебе обещаю. Мне очень интересно. А сейчас пошли по грибы. Втроем на одну жареху наберем. Зевать не надо, все эти кандидаты и доктора наук в грибах понимают не меньше, чем в электронике. – И Гога поднялся.
Гога сухой палкой показывал Александре, где может быть гриб, и почти никогда не ошибался. Александра время от времени заглядывала: кто сколько собрал. У Катерины всегда оказывалось больше.
– Ну почему у тебя больше? – возмущалась Александра.
– Я все таки деревенская, – Катерина посмеивалась. – Я свой первый гриб нашла в пять лет.
Катерина шла в стороне от Александры и Гоги. И Александра завела разговор.
– А Николай Ильич талантливый ученый?
– Тот, что с бородой? – уточнил Гога.
– С бородкой.
– Не очень.
– А как вы определяете? Он же защитил кандидатскую диссертацию и готовит докторскую.
– Кандидатские все защищают...
– И все таки, – настаивала Александра, – какими критериями вы пользуетесь?
– Ну, вот ты берешь книгу, – начал объяснять Гога, – читаешь несколько страниц и понимаешь, что это, ну, пусть не талантливый писатель, но способный хотя бы. Берешь другую книгу, читаешь несколько страниц и видишь, что графоман. И в кино так же, и в живописи, и в науке. Это почти всегда видно.
– А если человек упорный, он же может добиться иногда больше, чем талантливый, но неорганизованный.
– Не может, – ответил Гога. – Я когда то занимался боксом. Подлезаешь под канаты, обменяешься первыми ударами и через минуту понимаешь, он лучше тебя, даже не сильнее, весовые категории одинаковые, он моторнее, у него реакция лучше, у него лучше развито звериное начало. Я думаю, планирую, рассказываю, а он в это время меня бьет, у него такая реактивная автоматика. Я только не понимаю, зачем тебе знать – талантливый он ученый или нет. Главное – нравится он тебе или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь?
– Гога, – предостерегающе сказала Катерина; они не заметили, что она шла почти рядом с ними, – ты не забывай, что говоришь с ребенком.
– Ну мама, – рассмеялась Александра, – ну какой я ребенок, в моем возрасте у тебя уже была я.
– Я поторопилась. Учись на моих ошибках.
– Слушай маму, – поддержал Катерину Гога, – и советуйся с ней. Она тебе лучше объяснит. Я, честно признаюсь, не всегда понимаю женскую логику: вроде бы мужик всем хорош, а женщина выбирает другого, какого то замухрышку, и счастлива с ним.
– А какая мужская логика? Вот почему вам понравилась мама? Ведь в электричке были и другие женщины.
– Интересный вопрос, – посмеиваясь, заметила Катерина.
– Это трудно объяснить...
– А вы попробуйте, – настаивала Александра.
– Ладно, – согласился Гога. – Попробую. Она красивая.
– Красота – понятие относительное, – не согласилась Александра.
– Красота в моем понимании – функциональное совершенство.
– Не понимаю, – сказала Александра.
– Я посмотрел на нее и понял: твоя мать – совершенство. В ней есть все, что необходимо женщине, и ничего лишнего. Она – как красивый самолет.
– Первый раз меня сравнивают с самолетом, – заметила Катерина.
– Извините, девочки. Я не теоретик. Не могу я объяснить. Понравилась, и все. И как посмотрела на меня с головы до ботинок. Ботинки были грязные – ей это не глянулось, и отразилось на лице. И как она мне ответила. Голос у нее замечательный. Из груди идет. Не кокетничала, отвечала на равных: ты ей пас, она тут же отбивает. Мне всегда нравились такие.
– Понятно, – сказала Александра, – вам всегда нравились стройные, русые, светлоглазые. У вас в школе, наверное, был с такой роман, но она вас отвергла.
– Нет, она меня не отвергла. Я на ней женился.
– Значит, у мужчин существует стойкий стереотип? – не отставала Александра.
– Конечно, – подтвердил Гога.
– Это я поняла, – сказала Александра. – Вы меня спросили: зачем тебе знать, талантливый он ученый или не талантливый, главное – нравится или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь? Насчет нравится я поняла, а вот насчет спать? Мужчина сразу об этом думает или потом, когда узнает поближе?
– Конечно, сразу, – сказал Гога. – Как только видишь женщину, так сразу об этом думаешь, а все остальное уже потом.
– Неужели мужчины такие примитивные? – поразилась Александра.
– В общем – да, – согласился Гога.
– Значит, когда мужчина смотрит на меня, он смотрит снизу?
– Такая последовательность не обязательна, – возразил Гога. – Можно смотреть и сверху, но без низа никогда не обходится.
– И какие же критерии низа у мужчин? – спросила Александра.
– Все! – сказала Катерина. – Для первого урока достаточно.
Они вышли на поляну. Все уже собрались. Закипал грибной суп, на большом противне жарились грибы. И снова все расселись возле скатерти. Суп оказался вкусным, наваристым, грибы приятно таяли во рту. К ним подсел Васек. Александра налила ему вина.
– Пас, – Васек развел руками. – Я пил в прошлый раз, а вез Гога, сегодня пьет Гога, а везу я.
Один из ученых решил продолжить отмечание дня рождения и начал тост, но Гога его попросил:
– Я ей сказал, что это были показательные выступления. Больше не надо.
– Ты ей сказал только правду, всю правду и ничего, кроме правды? – потребовали ответа от Гоги.
– Клянусь! Я сказал ей только правду, всю правду и ничего, кроме правды.
Ему поаплодировали, выпили за присутствующих здесь прекрасных дам, за детей, за родителей.
Уже темнело. В костер подбросили сучьев. И пели под гитару. Пели о горах, о любви – обычный бардовский репертуар, вспомнили студенческие песни, армейские.
Катерина задремала, Гога укрыл ее пледом. Когда она проснулась, костер уже тушили, в большой пакет собирали пустые консервные банки, бутылки.
Выехали на Ленинградское шоссе уже в темноте. Васек обошел всех и вырвался вперед. Александра сидела на переднем сиденье, Катерина и Гога – на заднем.
– Насчет таланта, – напомнил Гога. – Смотри, как ведет машину Васек. Великолепно ведет. Он талант в вождении. Я так не могу. Но я понимаю в моторах, как очень немногие. Я тоже талант.
– Ты сколько сегодня принял? – спросила Катерина.
– А разве заметно? – удивился Гога.
– Совсем не заметно, – подтвердил Васек. – Он сегодня был очень сдержан. Сказывалось ваше благотворное влияние. Обычно он берет в два раза больше.
– Васек, – произнес Гога, – ты забыл один из главных принципов советских чекистов.
– Это какой?
– Болтун – находка для шпиона.
– А вы чекист? – удивилась Александра.
– Нет, – ответил за него Гога, – он хотел, но его не взяли.
– Почему?
– Чекист должен быть незаметным. Как все. А в нем сто тридцать килограммов веса. На таких обращают внимание. Сказали: если похудеешь, возьмем. Но он не похудел.
– Это правда?
– Правда, – подтвердил Васек. – Но это было сразу после школы.
– И кем же вы стали?
– Военным.
– И в каком звании?
– Александра, – прервал ее Гога, – не задавай непродуманных вопросов. Такой большой, импозантный мужчина может быть только полковником.
– Почему же? – возразила Александра. – Может и генералом.
– Вообще то я на генеральской должности, – заявил Васек.
– Пожалуйста, – попросила Александра, – становитесь побыстрее генералом. Тогда у меня будет хоть один знакомый генерал.
– Я постараюсь, – пообещал Васек.
Катерину и Александру подвезли прямо к подъезду. Прощаясь, Гога поцеловал Катерине руку. Александра обняла Гory, поцеловала его и сказала шепотом:
– Гога, вы нам очень нужны. Не исчезайте.
– Понял, – заверил Гога.
Боже, подумала Катерина, сделай так, чтобы у меня с ним все было хорошо.
На следующее утро она встала, легко разбудила Александру, быстро позавтракала, с пол оборота завела машину. Вахтер, увидев ее, приложил, как всегда, ладонь к фуражке и поднял шлагбаум. Все главные специалисты: механик, технолог, инженер, экономист – не опоздали. Совещание начали вовремя.
Решали вопрос об установках, которые поставляли чехи. Они явно устарели. В Новосибирске делали уже и более современные, и более производительные. Но с чехами заключили контракты. Катерина позвонила Петрову – через его управление шли все соглашения и контракты. Он, в свою очередь, выходил на Министерство внешней торговли, а в случае необходимости – на Министерство иностранных дел или международный отдел ЦК КПСС.
Катерина понимала, что никто не обрадуется такой постановке вопроса, хотя отечественные установки обошлись бы и комбинату и министерству в несколько раз дешевле. Работники управления любили ездить в Чехословакию, командировки выпадали и работникам комбината. Катерина знала, что демагогические возражения будут на всех уровнях: и что надо крепить дружбу с братскими народами стран социалистического лагеря, и что надо выполнять контракты, и что эта проблема не только техническая, но и политическая. Чехи этим пользовались. Более современные установки они продавали на Запад, устаревшие – на Восток. Так было почти со всеми чешскими товарами. Как то в Праге Катерина спросила своего старого приятеля:
– А что будет, если однажды мы перестанем покупать ваше оборудование, вашу обувь, вашу одежду?
– Такого не будет, – рассмеялся он.
– Вот итальянцы нам предлагают самое современное оборудование, и по стоимости оно дешевле, чем ваше.
– Вам же придется платить в долларах. А нам вы платите в основном бартером. Вы нам нефть, мы вам оборудование.
– Но представь, что мы перейдем на мировые цены в конвертируемой валюте? – настаивала Катерина.
– Тогда и у вас, и у нас разразится катастрофа. Мы ничего не сможем поделать, потому что с каждым годом становимся все менее конкурентоспособными. А вы ничего не сможете купить, потому что всю валюту вы проедаете, покупая зерно, мясо. Вы покупаете практически всю еду. Значит, у вас станет падать производство, начнется безработица. Так что лучше ничего не трогать.
Катерина позвонила Петрову по прямому телефону, не через секретаря. Этот номер телефона знали немногие. Услышав голос Катерины, Петров суховато ответил:
– Слушаю вас.
– У меня проблемы с установками из Праги. Надо бы обсудить.
Петров молчал, он предполагал, о чем будет говорить Катерина.
– На следующей неделе во вторник, в десять утра, – предложил Петров.
– Завтра, – потребовала Катерина.
– Не получается.
– Мне не хотелось бы идти в обход тебя.
– Куда же ты пойдешь?
– Туда же, куда и ты ходишь. Я тебе благодарна за науку.
Петров ее действительно научил ориентироваться в сложной системе взаимоотношений государственных и партийных ведомств.
– Хорошо, – согласился Петров, – завтра в десять.
– В одиннадцать,–уточнила Катерина.
– Нет, у меня на это время встреча в Министерстве внешней торговли.
Дает понять, что все ее предложения через час будут известны в Министерстве внешней торговли, а еще через час – в международном отделе ЦК КПСС.
– Хорошо, – согласилась Катерина. – После тебя я зайду к Сайфуллину.
Сайфуллин в другом главке отвечал за внедрение и производство отечественных технологий.
– Проиграешь. – Петров все понимал мгновенно. –Ты ведь еще не волшебник, ты только учишься.
– Но я хорошая ученица?
– Хорошая, – согласился Петров. – Но прямолинейная. Приходи. Я тебе объясню нюансы. – И повесил трубку.
Катерина задумалась. Первый ход она проиграла. У Петрова в запасе почти сутки. За сутки многое можно сделать, чтобы если и не завалить, то притормозить любое предложение. Ну и я получу кое какую информацию, которая мне может пригодиться. Вчера вечером позвонила Людмила и сообщила, что она познакомилась с ее министром и что она и Еровшин ужинали с министром и его женой и говорили о ней. Больше Людмила ничего не сказала, и они договорились встретиться сегодня после работы.
Катерина заехала к Людмиле. Они расцеловались и прошли на кухню. Людмила успела приготовить еду. Они выпили по рюмке водки.
– Рассказывай, – попросила Катерина.
Людмила любила рассказывать с подробностями. Катерина узнала и о старомодном костюмчике министерской жены, и о выражении ее лица при упоминании фамилии Катерины. Катерина давно научилась слушать, пропуская несущественное и сосредоточиваясь на главном. Главным было, что министр ее запомнил, не потерял интереса. Но этот интерес чисто прагматический – сможет ли она провести реконструкцию комбината? Главным был и давний роман министра с Изабеллой. Она еще не знала, как это повлияет на ее отношения с министром, но понимала, что как то повлияет. Судя по сегодняшней реакции Петрова, он сделает все, чтобы заблокировать ее предложение, и без помощи министра ей не обойтись. Еще Катерина отметила – в Людмиле после поездки с Еровшиным в Таллинн появилось что то новое: то ли уверенность, то ли спокойствие. В таком состоянии, по наблюдениям Катерины, всегда находились жены крупных начальников. В них не было ни страха, ни угодливости, они знали, что находятся под надежной защитой, у них прочный тыл.
– Что то в тебе сегодня особенное, – заметила Катерина, – будто ты стала генеральшей.
– Я и так генеральша, – призналась Людмила, – если двадцать лет живу с генералом.
И вдруг Катерина догадалась.
– У Еровшина умерла жена?
– Еще год назад.
– И ты ничего об этом не говорила?
– Ты же не спрашивала.
– И что же теперь?
– Все то же самое. Ничего не меняется. Он живет со взрослой дочерью, которая разведена.
– Но у дочери, наверное, есть своя квартира. Может быть, есть смысл объединять твою и ее, а дочери останется хорошая генеральская.
– Этот вопрос в стадии обсуждения. – Людмила перевела разговор: – Ты лучше расскажи о своем новом претенденте.
Катерина поняла по реакции Людмилы, что предложения о замужестве не было, и поэтому квартирный вопрос обсуждаться не мог.
Они еще выпили водки. Катерина решила, что переночует здесь, на тахте, позвонит Александре и предупредит ее. А свежую блузку на завтра возьмет у Людмилы.
– В подробностях! – попросила Людмила. – С самого начала знакомства. Что он сказал, что ты ему ответила?
Катерина рассказывала не торопясь, ей самой хотелось осмыслить происходящее.
– Не пьет ли? – насторожилась Людмила, когда Катерина закончила рассказ о пикнике.
– Вряд ли... Но под хорошую закуску и в хорошей компании не отказывается.
– Кто ж отказывается под хорошую закуску и в хорошей компании! Но все таки не теряй бдительности в этом вопросе! – предупредила Людмила. – А сколько раз в день ты про него думаешь?
– Не считала... Но когда вижу нового мужика, всегда сравниваю с ним, или на похожих сразу обращаю внимание. На таких мосластых, вроде бы худых, но крепких, ты сама знаешь каких.
– Большая редкость нынче, – заметила Людмила. – Мужик пошел пухлый и жирный, даже молодежь.
– А у тебя кто то из молодых появился?
– Не появился. Но интерес ко мне испытывают.
– Это понятно. Как старшеклассники к учительницам.
– Чего чего, а научить я могу. Лучшую школу пройдут, но не обо мне речь. Когда ты засыпаешь, тебе хочется, чтобы он рядом лежал?
– Хочется, – призналась Катерина.
– А он чистоплотный?
– Да. Очень.
– А когда он небритый, как ты реагируешь?
– Он всегда бритый.
– А рубашки каждый день меняет?
– Я его всего четыре раза видела, и все в разных рубашках.
– А тебе хочется к нему прижаться, погладить?
– Хочется.
– Знаешь, это похоже на любовь.
– Такое у меня было только один раз, с Рудольфом. Мне все в нем нравилось.
– Нашла кого вспомнить! Это вычеркнуто и забыто.
– Меня это новое знакомство вначале забавляло, а теперь я каждый день жду его звонка.
– Мне аж завидно стало, – вздохнула Людмила. – За последние годы ничего такого со мной не случалось. Все повтор. Как по кругу. Этот на того похож, а этот на другого. Лучше Еровшина никого у меня не было. Он просто угадывает, чего я хочу.
– Он тебя знает, – предположила Катерина.
– Он угадывает. Сидим мы вечером в Таллинне. Я ему говорю: «Поставь какую нибудь музыку». Он берет кассеты, откладывает одну, вторую, третью, ставит четвертую, а это «Манчестер –Ливерпуль», ну, та музыка, что на погоде по телевизору. А я именно ее и хотела, очень мне нравится. Клянусь! Я аж обмерла. И всегда так: я думаю, а он уже об этом говорит.
– А ты угадываешь, что он думает?
– Я его понимаю. Когда он недоволен, когда ему приятно, когда у него что нибудь болит. Но мысли угадать не могу. Ладно обо мне! Что с этим Гошей делать будем?
– Расскажу ему все, и пусть решает.
– Не торопись! Он в тебя влюбился. Это главное. Кто ты, неважно вроде бы. Но мужики не любят, когда женщина выше их стоит. Ведь он не захотел тебе поверить, когда ты ему пыталась рассказать правду про себя. Значит, это ему неприятно даже в шутку. Значит, он очень самолюбивый, будет хозяином положения.
– Всегда ведь кто то выше, – возразила Катерина.
– То, что ты выше по работе, с этим он, может быть, смирится, но дома мужик хочет быть хозяином.
– А я что, возражаю? Да на здоровье! Будь хозяином, мне только легче.
– Ой, не отпугнуть бы, – засомневалась Людмила. –Давай подобьем бабки. Ясно, что он в тебя влюблен.
– Я думаю, что если и не влюблен, то я ему очень нравлюсь.
– Он холостяк. Живет один. Пусть делает предложение. Из Моссовета позвонят, и вас завтра же зарегистрируют. А потом признаешься, как я с Гуриным. Он ни разу не вспоминал, что познакомился со мною как с профессорской дочкой.
– Не хочу обманывать с самого начала. Не хочу оправдываться с самого начала.
– А какие оправдания? – возразила Людмила. – Только напор. Ты что, скрывала от него что то? Ты ему сказала все про себя, когда вы были на пикнике? В чем ты виновата? У нас все равны – и рабочие, и министры, и слесари. Хочет, чтобы ты работу бросила, – бросишь!
– Я не брошу, – отрезала Катерина.
– И не бросай! Скажешь, что написала заявление об уходе, и будешь ходить грустная, понурая. Мужики отходчивы. Увидит, что ты сникла, и скажет, ладно, черт с тобой, будь директором!
Катерина рассмеялась. Она позвонила Александре, что не приедет домой и заночует у Людмилы.
– Что нибудь случилось? – забеспокоилась Александра.
– Ничего не случилось. Выпили с Людкой. Не могу же я садиться за руль в таком состоянии.
– Оставь машину и приезжай! – предложила Александра.
– Устала, – призналась Катерина. – Не доеду. Хочу спать.
– А если Гога позвонит?
– Дай ему телефон Людмилы. Пусть перезвонит сюда.
Они уже ложились спать, когда зазвонил телефон. Людмила сняла трубку.
– Доброй ночи, Георгий Иванович, – почти пропела она. – Хотя какая ночь, просто вечер.
Людмила прикрыла трубку ладонью:
– Тебя. Приглашай. Пусть приезжает.
Катерина взяла трубку и сказала:
– Приезжай. Я сейчас тебе продиктую адрес. Познакомишься с моей школьной подругой.
Людмила прошептала:
– Очень хочу послушать, – и бросилась на кухню, где стоял параллельный телефон.
– Поздно уже, – признался Гога. – Пока приеду, надо будет уезжать, а то на метро не успею.
– Я тебе дам денег на такси.
– Я как в том анекдоте: румынские офицеры денег с женщин не берут.
– Я тебе одолжу до получки. Приезжай. У нас еще выпить осталось.
– Спасибо. Я не в форме. Устал. А я должен понравиться твоей подруге, чтобы она ничего против меня не имела. Я рад был услышать твой голос.
– Я тоже.
– Я позвоню завтра.
– Ты просто приезжай.
– Я приеду.
– Я тебя целую.
В трубке замолчали.
– Я это сделаю завтра, – наконец сказал Гога и повесил трубку.
– Замечательный голос, – откомментировала Людмила. – Интеллигентный! Никогда бы не сказала, что слесарь. Завтра пошли Александру погулять и ложись с ним. В любом случае это необходимо. Посмотришь, какой он мужик. И вообще, надо форсировать события.
– Как?
– Как бы между прочим, – посоветовала Людмила. – Расскажи, что тебя добиваются, предлагают выйти замуж.
– А если он скажет: ну и выходи, – предположила Катерина.
– Не скажет, – уверенно возразила Людмила. – Он скажет: а зачем за него выходить, выходи лучше за меня. Ты ему: хорошо, я согласна, завтра подаем заявление в загс. Он: подаем. Вы приходите в загс, а заведующая говорит: сегодня не пришла одна пара, вы люди взрослые, я вижу, вы любите друг друга, я могу зарегистрировать вас сразу, сегодня. Вы согласны? Ты первая говоришь: да. Ему ничего не остается, как тоже сказать – да! Все. Финита комедия!
– Так бывает только в сказках, – вздохнула Катерина. – И почему заведующая загсом должна нас сразу зарегистрировать?
– Потому что ты заранее договоришься в Моссовете с тем начальником, который курирует московские загсы, и он позвонит в твой районный.
– А почему он должен нарушать собственные распоряжения?
– Потому что ты его попросишь. Он не откажет. Скажешь, что уезжаешь в командировку. Если хочешь устроить свою жизнь до конца дней своих, надо идти на таран.
– Ничего нельзя планировать до конца дней наших, – возразила Катерина. – Может быть, через месяц терпеть друг друга не сможем. И разбежимся с облегчением.
– Возможно, – согласилась Людмила. – Со мной такое бывало. Но зато я себя никогда и ни в чем не упрекала. Знала, что сделала все возможное, а если не получилось, не моя в том вина.

0

22

* * *

Утром Катерина проснулась с тяжелой головой.
– Черт возьми, – выругалась она. – И как это мужики пьют каждый день? Как можно работать после этого!
– А они и не работают, – ответила Людмила.
Катерина приняла душ: горячий, холодный, снова горячий и снова холодный. Растерла тело махровым полотенцем, скрутив его в жгут. Выпила чашку крепкого кофе. Людмила ушла в свою химчистку. Катерина решила не заезжать на комбинат. Она позвонила и предупредила, что будет в министерстве.
Петров ее ждал. Он вышел из за стола, улыбаясь, попытался ее поцеловать, Катерина уклонилась. Она успела почувствовать знакомый запах английского одеколона и хорошего американского табака. Они сели в кресла. Секретарь принесла кофе.
– Ты рассердилась на меня за тот конфуз с тещей? – вспомнил Петров.
– Нет, дело житейское.
– Прости меня, – попросил Петров.
– Прощаю.
– Сегодня мы можем встретиться? – спросил Петров.
– Мы уже встретились.
– Если не хочешь у Людмилы, у меня приятель уехал на работу в Берлин на три года и оставил мне ключи от квартиры.
– Я рада за тебя. Но у меня изменились обстоятельства. В меня влюбился мужчина. И я в него тоже...
– Когда же это произошло? За эти две недели?
– Да.
– А он из наших, из химиков?
– Он электронщик.
– Я его знаю?
– Нет.
Петров улыбнулся.
– Я готов ждать, когда ты разочаруешься.
– Я не разочаруюсь.
– Он молодой гений?
– Он не молодой и не гений.
– Тогда решим производственную проблему. В кино это, наверное, показали бы так, что молодой передовой директор борется с консерваторами. Она хочет внедрить лучшее отечественное оборудование, а консерваторы предпочитают плохое зарубежное. Ей все отказывают, но она идет в ЦК нашей родной партии, ее поддерживают, и она, счастливая и улыбающаяся, входит на свое родное предприятие, где ее с плакатами встречают колонны передовых рабочих и работниц.
– Насколько я поняла, ЦК нашей родной партии против? – спросила Катерина.
– Против, – улыбнулся Петров. – И ЦК дружеской нам коммунистической партии Чехословакии тоже против.
– Неужели ты за сутки даже в Праге все обделал? – Катерина тоже улыбнулась.
– Ну извини. Я люблю Прагу, я люблю туда ездить. И не я один. Я только там живу по человечески.
– Ты и здесь живешь очень неплохо, – возразила Катерина, – правительственный паек...
– Перестань, – отмахнулся Петров. – То, что я получаю в этом пайке, любой рабочий в Чехословакии может купить в своем обычнейшем магазине.
– В Чехословакии – да, – согласилась Катерина, – но наш стоит часами в очередях за куском колбасы, в которой больше крахмала, чем мяса.
– Но ты ведь не стоишь, – возразил Петров. – Тебе директор столовой готовит пакет, и шофер подносит его до двери квартиры.
– Мне никто ничего не готовит, и никто не подносит.
– Значит, будут готовить и подносить. И здесь нет ничего ненормального. Это просто высвобождает твое время, которое ты с большей пользой сможешь употребить на благо производства. Да, кстати, и военные против. Во всяком случае, они не будут ввязываться в ситуацию, где замешаны политические мотивы.
– Но хоть какие то шансы выиграть у меня есть?
– Практически нет, – Петров развел руками. – Ну, проиграла ты. Бывает. Не всегда же выигрывать! Смирись!
– Нет, – отрезала Катерина. – Как говорил один мой знакомый, война не проиграна, пока полководец не отказался от решающего сражения.
– Это говорил Наполеон. – Петров усмехнулся. – Катя, не надо против меня сражаться. Я очень неудобный, хитрый и коварный противник.
– Я это знаю. А когда знаешь не только сильные стороны противника, но и слабые, шансы выиграть всегда остаются.
– А какие слабые? – заинтересовался Петров.
– Это ты скоро сам увидишь. Спасибо за кофе!
Петров проводил Катерину до двери. Она понимала, что проиграла. И никакого выхода из этой ситуации не видела. Ни ее логика, ни доказательства никого не заинтересуют, все будут высчитывать: кто стоит за ней и кто против нее. За ней никто не стоял, кроме директора Новосибирского завода, на котором эти установки производили. Двое уже лучше, чем одна, но согласится ли он участвовать в борьбе, да и сможет ли понять все эти московские игры?
С Катериной здоровались, она почти автоматически отвечала. И когда в третий раз встретила юную девицу из секретарш, чей начальник, вероятно, отсутствовал, поняла, что ходит по одному и тому же коридору.
Конечно, надо уезжать отсюда, подумала она, но все решалось здесь, в министерстве. Она перебирала начальников главков, членов коллегии, заместителей министра, ей нужен был человек, который подтвердил бы, что она проиграла, или утвердил ее в надежде, что шансы еще остались. И тут она вспомнила о разговоре с Людмилой, пожалела, что не поехала в Таллинн, ведь там, ужиная с министром, многое можно было ему внушить и сделать его если не сторонником, то хотя бы не противником ее проекта. Разговора с ним все равно не избежать, решила она, и, если он скажет, что ее затея бессмысленна, отступит.
Она зашла в приемную министра, поздоровалась с секретаршей, дамой после пятидесяти, не скрывающей своей седины, сказала:
– Мне нужно поговорить с министром.
Катерина давно поняла, как много зависит от секретарей, помощников и референтов. Им привозили сувениры, поздравляли на праздники, помнили дни рождений, говорили комплименты. Катерину этому научила Изабелла. Но секретаря министра она видела второй раз в жизни. Поможет, если станет сообщницей, подумала Катерина, поскольку в эти минуты в приемной никого не было, быстро пересказала ей суть своих затруднений. Секретарша посмотрела лист с записью на прием к министру.
– Подождите. – Она прошла к министру.
Катерина посмотрела на часы, автоматически засекая время. Секретарша вышла через две минуты. Значит, успела пересказать министру суть ее проблемы. Может, так оно и лучше, подумала Катерина. Откажется принять или назначит через неделю, значит, ее проблемы остаются ее проблемами.
– Проходите, – пригласила секретарша.
Министр встал, когда вошла Катерина, предложил ей сесть в кресло за небольшим столиком, сел сам. Петров подражает министру, подумала она, или они все кому то подражают. Министр предложил Катерине сигарету, она взяла, министр щелкнул зажигалкой, Катерина закурила. Министр молчал, молчала и Катерина. Она вдруг почувствовала такую усталость, что ей просто хотелось посидеть, выкурить сигарету. Но надо было начинать разговор, неизвестно, сколько минут ей выделил министр. Когда Катерина знала суть проблемы и знала, как ее решить, она с посетителями разговаривала предельно коротко. Вопрос – ответ, вопрос – ответ, спасибо за предложение, извините, ничем не могу помочь.
– Людмила рассказывала о Таллинне? – неожиданно спросил министр.
По предположениям Катерины, он об этом должен был упомянуть в конце разговора.
– Рассказывала, – подтвердила Катерина. – Я сожалела, что не поехала с ними.
– Моя жена утверждает, что Людмила – не жена этого генерала с Лубянки.
– Не жена. Любовница. Но давняя, в этом году будет уже двадцать лет.
– Черт возьми, – восхитился министр. – Всегда завидовал таким мужикам! И жена, и любовница! И все по хорошему. У меня никогда так не получалось.
– У вас это вторая жена, – сказала Катерина и добавила: – По предположению Людмилы.
– Она правильно высчитала, – признался министр. – Я остался вдовцом. И ухаживал за вашей родственницей. Кстати, как она? Я ее давно не видел.
– Выглядит Изабелла замечательно. Но у них свои проблемы. Академик в больнице.
– Что с ним? – поинтересовался министр.
– По видимому, что то с предстательной.
– Нормальная стариковская болезнь, – министр постучал по столу. – Слава богу, меня с этой стороны еще не ударило. – И сразу перешел на интересующую Катерину тему: – От кого Петров узнал о ваших планах?
– Сама сказала.
– Ну и зря! Он сам тебе кислород перекроет.
– Уже перекрыл, – призналась Катерина. – Не только на Старой площади, но и в Праге тоже.
– Военные тебя поддержат?
– Вряд ли. Из ЦК наверняка уже позвонили в Главное политическое управление, а те нажмут на моего генерала.
– Значит, тебя зажали. – Министр вздохнул.
– И никаких шансов у меня нет?
– Ну, атака твоя захлебнулась. Придется переходить к позиционным боям. Значит, так. Подключи сибиряков. Им терять нечего. Тебе надо выходить на уровень выше, чем вышел Петров.
– На Политбюро?
– Не обязательно. На секретаря, который отвечает за промышленность. А он?..
– Из Красноярска, – подсказала Катерина. Нынешний секретарь, вспомнила она, был еще недавно директором Красноярского комбината.
– Правильно, – подтвердил министр. – Пусть новосибирцы выходят на него с помощью красноярцев. Сибиряки – мужики настырные. Пусть нажимают они, а ты пока уйди в тень. Да, у меня недавно для телевидения интервью брали, так корреспондент интересовался, нет ли у нас в отрасли молодых перспективных руководителей. Я назвал тебя. И молодая, и красивая, и перспективная, и с работниц начинала. Корреспондент обещал про тебя передачу сделать.
– Мне звонили с телевидения, – вспомнила Катерина. – Я думала, что они хотят обычную передачу про комбинат делать: что то там крутится, вертится, работницы улыбаются.
– Улыбаться придется тебе. И так, улыбаясь, по голубому глазу, и скажи: от своего хорошего отказываются, плохое иностранное берут. Я бы даже фамилии назвал, кто тормозит. Я этого сказать не могу, а ты можешь.
– Так ведь придется назвать и Петрова, и нашего инструктора ЦК.
– И назови, – усмехнулся министр. Моими руками хочет укоротить Петрова, тут же поняла Катерина. – В ЦК грядут перемены. Я думаю, кому надо, тебя услышат.
– И запомнят, – вставила Катерина.
– Не исключено, – согласился министр. – Кто высовывается, того запоминают. И тут могут два варианта быть – или задвигают, или выдвигают. Не боись. Сегодня же созвонюсь с сибиряками, и начинай операцию.
– Вы во время войны не в штабах служили? – спросила Катерина.
– В штабах. Начальник штаба дивизии. Начинал в химзащите. А ты откуда знаешь? – удивился министр.
– Хорошо операцию планируете.
– Ты догадливая. Давай действуй. Передавай привет Изабелле.
– Вы бы сами позвонили, – подсказала Катерина. – Женщине это всегда приятно.
– Позвоню, – пообещал министр.
– Я запишу телефон?
– Я знаю. Ты мне сама время от времени звони. – Министр написал на листке номер телефона. – Это прямой, не через секретаря. Информируй, как будет развиваться операция.
В приемной уже сидело не меньше десятка ожидающих. Катерина поклонилась секретарше и прошептала:
– Спасибо. Я отслужу.
Приехав на комбинат, Катерина попросила секретаршу заказать телефонный разговор с Новосибирском.
С директором завода она была едва знакома, но он ее, по видимому, запомнил, потому что обрадовался, когда она назвалась. Катерина объяснила ему ситуацию. Директор завода задавал вопросы, она отвечала откровенно. Разговор затягивался. Катерина, которая всегда платила за междугородные разговоры с матерью из собственной зарплаты, посмотрела на часы. Привыкшая экономить на всем, она вдруг подумала, что на этом разговоре она сэкономит несколько миллионов рублей. И никто ведь спасибо не скажет. Заканчивая разговор, она спросила:
– Вы готовы ввязаться в эту драку?
– Конечно, готов, – ответил директор. – За двое суток я выйду на секретаря ЦК.
– Спасибо.
– Тебе спасибо. Ты, случайно, не наша, сибирская?
– Я псковская.
– Тоже неплохо, – заметил директор.
У Катерины улучшилось настроение. Все замечательно! Она не выиграла, но и не проиграла. Вечером приедет Гога. Она еще не решила, как его звать – ни Гога, ни Гоша ей не нравилось. Пока, для себя, она называла его «он». Он приедет. Хорошо бы ему рассказать об этой комбинации. Наверное, он бы ее похвалил. Почему мне хочется, чтобы меня похвалили, я давно не девочка, подумала она. В кабинет заглянула Аделаида:
– Звонят с телевидения.
Катерина взяла трубку. Звонили из редакции пропаганды. Они задумали снять серию очерков о руководителях предприятий. Ее рекомендовал министр. Съемки завтра. Успею сделать прическу, подумала Катерина.
Она уехала с комбината до окончания рабочего дня, впервые с тех пор, как стала директором. Сначала заехала в парикмахерскую. Спустя час покупала в кулинарии антрекоты, потом в универсаме помидоры. Вспомнила, что в доме нет спиртного, и встала в очередь за водкой. Купила водку, коньяк и какое то вино. До прихода Гоши убрала квартиру, сложила в стенные шкафы разбросанные вещи. Зазвонил телефон.
– Где ты? – заволновалась Катерина. – Скорее приезжай!
– Откуда ты знаешь, что это я? – удивился Гога.
– Объясню, когда приедешь. Я жду.
Она приняла душ, надела домашнее платье. Ну чего я волнуюсь, убеждала она сама себя. Все ведь можно предсказать. Они поужинают. Она выпьет рюмку водки, он выпьет три или четыре. Потом перейдут в ее комнату. Он будет спрашивать, она отвечать, или она спрашивать, а он отвечать. Наверное, он спросит, кем я работаю. Я отвечу:
– Директором.
А что же ответит тогда или спросит он? Ответа за него она не могла придумать. Он ведь не такой уж предсказуемый. А если не спросит? Как ему все рассказать? Хорошо бы ей позвонили с комбината, она бы отдала распоряжение, и он понял бы. Но с комбината ей никогда не звонили. Став директором, она предупредила всех специалистов, что звонить ей разрешается в трех ситуациях: при пожаре, при аварии с человеческими жертвами и в случае войны. За несколько месяцев ее директорства ей позвонили один раз. Она обругала, так как повод для звонка не имел отношения ни к одной из названных ситуаций. После этого ей звонить перестали.
Гоша вошел, обнял ее и стал целовать. Она чувствовала его нетерпеливые руки и наконец не выдержала сама, отстранилась, переводя дыхание, сказала:
– Иди в ванную, я постелю.
Катерина быстро застелила тахту свежими простынями, разделась, легла, укрылась с головой, подумала – какие глупости, откинула простыню. Он лег рядом. Ей показалось, что он намного горячее ее. По тому, как его руки скользнули по ней, легко, едва касаясь, поняла – он опытный, он думает о ней...
Потом они лежали рядом, его руки все еще продолжали ласкать ее, ей это было всегда необходимо, но ни один мужчина так и не узнал об этом, а он понял.
– Ты замечательный.
– У меня таких, как ты, никогда не было. Ты совершенство.
– Как чувствительный прибор? – спросила она.
– Да, если ты не обидишься.
– Я не обижусь. Ты мне подходишь. Если ты предложишь выйти за тебя замуж, я тут же соглашусь. Если ты этого не захочешь, я все равно буду с тобой до тех пор, пока тебе будет интересно со мной.
– При первой же встрече они обговорили условия, – заметил Гога.
– Не при первой, – возразила Катерина. – И условий не было. Было согласие побежденной стороны на все условия победителя.
– Про победителя не надо. Я не победитель, мне повезло. Мне давно так не везло. Извини. Я хочу поесть. Зверски хочу.
– Пошли. Я все приготовила Я думала, мы начнем с еды.
– Мы начали с главного.
– Ладно, философ. Можешь пройти на кухню. А если хочешь, я принесу еду сюда. Ты это заслужил.
– Нет, – сказал Гога, – есть будем только за столом. Надо вырабатывать семейные традиции.
– Как скажешь, дорогой.
За столом он спросил:
– Ты давно разошлась с мужем?
– Я никогда не была замужем.
– А Сашка?
– Дети бывают и внебрачные. Это моя самая крупная награда в жизни. Я хотела за него выйти замуж, а он не захотел на мне жениться.
– Полный идиот, – сказал Гога. – Но понимать то он понимает, что потерял?
– Я его больше никогда не видела.
– Но после него у тебя кто то был?
– Нет. Никогда и никого. Только ты. Хотя обожди. Наверное, все таки кто то был, но я забыла. А то ты можешь подумать, что если она никому не была нужна, то зачем она и мне? Это ведь типичная мужская логика.
Гога встал, обнял ее и спросил:
– А что, если мы закончим еду чуть позже, а пока вернемся туда, откуда пришли?
– Я сама хотела тебе предложить, но я стеснительная.
– Больше никогда не стесняйся. Всегда говори: Гоша, пошли. Если я буду не рядом, ты мне можешь всегда позвонить на работу, я тебе дам телефон. И скажешь только одно слово: пошли. Я все брошу и через пятнадцать минут буду у тебя.
– А почему у меня, а не у тебя?
– И у меня, и у меня, – ответил он, бросаясь на тахту.

* * *

Катерина уснула мгновенно, как провалилась. Когда проснулась, ей показалось, что уже утро и она опаздывает. Было почти одиннадцать вечера.
– Сейчас придет Сашка, – вспомнила она. Ей показалось, что он оделся мгновенно.
– У тебя, наверное, большой опыт одевания в экстремальных ситуациях, – предположила она. – И минуты не прошло.
– Минута? Пять секунд! Я засек время. Я же в армии служил. Но там больше одежды, да еще портянки надо было наматывать.
– Я почему то думала, что ты служил на флоте.
– Почему?
– У тебя есть флотский шик.
– Я армейский. Я, пожалуй, пойду. Не хочу, чтобы Александра видела меня каждый день.
– Давай видеться у тебя, – предложила Катерина.
– Конечно. Но у нас в коммуналке ремонт. Я хочу тебя привести в чистую и уютную комнату.
– А почему ты не хочешь видеться с Александрой? Тебе она симпатична?
– Она мне нравится. Она похожа на тебя. Но молодые не терпят назойливости. Я хочу, чтобы у меня с ней сложились очень хорошие отношения. Но я их буду строить по своей методике.
– Может, и мне расскажешь о своей методике? – предложила Катерина. – А то у меня с нею есть кое какие сложности.
– Расскажу обязательно, – пообещал Гога и, поцеловав ее, вышел.
Александра вошла буквально через пять минут после его ухода. Катерина хотела спросить, не встретилась ли она с Гогой, но не спросила. Если встретила, не выдержит и сама расскажет; если не встретила, то не стоит мешать его методике строить отношения с будущей, возможно, падчерицей. Александра пришла явно озабоченной. Ужинала молча. И вдруг спросила:
– У тебя был сегодня тяжелый день?
– Нормальный.
– У тебя очень усталый вид.
– А у тебя озабоченный. Если есть проблемы, можем обсудить.
– Проблема есть, – призналась Александра. – Но, может быть, все в ближайшее время рассосется.
– Если будет необходимо хирургическое вмешательство – скажешь. Я привыкла резать по живому.
– Я это знаю. – Александра поцеловала ее и ушла в свою комнату.
Катерина прошла к себе, раздвинула тахту; стеля простыни, почувствовала запах его одеколона. Это был нормальный советский «Шипр». Привыкну, подумала она. И к его одеколону, и к папиросам «Беломорканал».
Утром она встала с очень ясной головой. Уже из кабинета позвонила инструктору ЦК, который курировал их отрасль.
– Вы будете поддерживать нас и новосибирцев? – задала она вопрос впрямую.
– Договора надо соблюдать, – ответил инструктор. – У нас с чехами договор.
– Он заканчивается в этом году.
– Заключение новых договоров через месяц. Решим эту проблему в Праге, – добавил инструктор.
Уже формировалась делегация в Прагу, куда входили и Катерина, и Петров, и инструктор, и представители Внешторга.
– Извините, – продолжила Катерина, – я и должна предупредить их заранее, что мы не продлим договор. Им надо ведь найти новых покупателей.
– Я вам не советую этого делать, – заметил инструктор. – И потом чешская установка очень хорошая. Я ведь тоже химик и понимаю в установках не хуже, чем вы.
Хуже, хотелось ответить Катерине. Инструктор заканчивал ту же «керосинку», что и Катерина, но ни дня не работал на производстве. Он поступил в аспирантуру и стал секретарем парткома. После защиты диссертации его взяли в горком, оттуда в ЦК. Катерина максимально смягчила ответ.
– Я с вами не согласна и оставляю за собой право отстаивать свою точку зрения.
– Отстаивайте. Но не переусердствуйте.
Катерина набрала номер телефона Петрова.
– Я подумала и осталась на прежней позиции.
– Жаль, – признался Петров. – Передо мной список делегации в Прагу, который я отправляю в ЦК на утверждение. Я тебя вычеркиваю. Все решим без тебя. – Петров положил трубку.
Вчера она решила не называть фамилию Петрова по телевидению. Назову, решила она после этого разговора.
Съемки должны были начаться через два часа. У нее оставалось время, чтобы пройти по цехам и наметить, что и где снимать.
Когда она возвращалась, то увидела голубой автобус ПТС – передвижной телевизионной станции. Кабели тянулись к ее кабинету.

0

23

* * *

Телевизионная камера и осветительные приборы были уже установлены. Рачков усадил Аделаиду в директорское кресло и установил свет. Глянул на часы.
– Директор никогда не опаздывает, – перехватив его взгляд, заметила Аделаида.
– Так уж никогда? – усомнился Рачков.
– Никогда, – подтвердила Аделаида.
Этот разговор Катерина услышала, входя в кабинет. Она сразу узнала Рачкова. Он мало изменился. Погрузнел, стал солидным, солидность подчеркивала седина. А у меня почти нет седины, подумала Катерина и поздоровалась с Рачковым.
– Здравствуйте. – Она протянула ему руку. Рачков галантно поцеловал ее руку. Все очаровываешь, сукин сын. В последние годы мужчины стали целовать женщинам руки. Прагматичной Катерине это казалось дуростью. Одно дело целовать в салонах и на балах, другое – в сегодняшней жизни, она только что из цеха и вся пропахла химикатами.
Катерина достала из сумки пудреницу, зеркальце, губную помаду.
– Через две минуты я буду готова.
Рачков через микрофон предупредил:
– Прошу редактора и режиссера в кабинет директора.
Катерина прошлась пуховкой по лицу, подкрасила губы, одним взмахом расчески привела в надлежащий вид прическу, наблюдая за явно растерянным лицом Рачкова. Узнал все таки, подумала она.
– Мы с вами где то встречались? – Рачков улыбнулся. – Я ведь вас уже показывал?
– Думаю, что вы ошибаетесь. Здесь вас не было.
– Здесь я не был, – подтвердил Рачков. – Но ведь здесь вы не всю жизнь работаете?
– Не всю, но очень давно. Почти семнадцать лет.
– Вы не отдыхали в Сочи?
Не узнал, с сожалением подумала Катерина, обидно даже, я то о тебе все эти годы помнила.
– В Сочи хоть один раз в жизни отдыхал каждый человек, – ответила Катерина.
– Разрешите представиться – Рачков Родион Петрович.
– Родион? – переспросила Катерина.
– Да. Нормальное русское имя.
– В юности вы, конечно, были Рудольфом. – предположила Катерина.
– Да, – Рачков был явно ошарашен. – Значит, мы с вами действительно знакомы?
– Это только предположение, – Катерина улыбнулась, – ведь не так давно были модны иностранные имена: Стас, Рудольф, Эдуард, сейчас модны родные – Родион, Иван, Никита, Денис.
В кабинет заглянула Аделаида.
– Извините, Катерина Александровна, звонили из Новосибирска. Директор завода вылетает сегодня, и завтра на утро назначена встреча с секретарем ЦК.
Катерина обрадовалась. Она посмотрела на Рачкова и поняла, что он вспомнил.
– Катерина! – изумился он.
– А что, разве я так изменилась?
– Нет, просто я не предполагал... Такая встреча! Через столько лет! Значит, ты всего добилась! Директор крупнейшего комбината в Москве.
– Директором я всего третий месяц...
– А какие еще изменения в жизни? – допытывался Рачков. – Семья, дети?
– С этим все в порядке.
В этот момент в кабинет вошли режиссер и редактор. Катерина вспомнила первую телевизионную съемку на галантерейной фабрике. Ничего, естественно, не изменилось. Так же за камерой стоял Рачков и режиссером была женщина, только более молодая, в джинсах и джинсовой куртке.
– Катерина Александровна, – объясняла режиссер, – у нас три камеры. Одну мы установим на гараже – это самое высокое место, и я вначале дам панораму по комбинату. В это время вы рассказываете об истории комбината и, так сказать, о его славных вехах. Потом я переключусь на камеру Рачкова. Когда на ней загорится красная лампочка, значит – вас снимают. И тогда редактор задаст вам вопросы.
– Какие вопросы? – забеспокоилась Катерина. – Вы их мне запишите!
– Не надо, – сказал редактор. – Когда человек не знает вопросов, он естественнее на экране, он задумывается, есть пауза.
– Все, что в данный момент снимается, вы увидите на контрольном мониторе, – добавила режиссер. – Как только вы начнете рассказывать о продукции комбината, я включу третью камеру, что в цехе. У вас ведь реконструкция идет, вы вставьте что нибудь про научно техническую революцию – сейчас это модно.
– Вставлю, – пообещала Катерина. – И даже фамилии назову тех, кто мешает этой революции.
– Вы молодчина, – похвалила ее режиссер. – Все понимаете!
– Технология нехитрая, – сказала Катерина. – Я готова.
Режиссер ушла в автобус на пульт. И тут спохватился редактор:
– Извините, я забыл галстук в автобусе. Нам нельзя без галстука в кадре. – И редактор побежал к автобусу.
– Я надеюсь, – воспользовался моментом Рачков, – мы наш разговор продолжим в другом месте. Я тебе позвоню.
– Не надо никаких разговоров, – отрезала Катерина. – И звонить не надо. Я не собираюсь быть телезвездой.
– При чем здесь телезвезды? – улыбнулся Рачков. – Нас ведь связывает...
– Нас ничего не связывает, – жестко оборвала Катерина.
На экране монитора появилась заставка редакции пропаганды. Затем пошла панорама по корпусам комбината, звукооператор махнул рукой, и Катерина начала рассказывать об истории комбината, упомянула о первом директоре, нынешнем министре.
Зажглась лампочка на камере у Рачкова, и редактор попросил Катерину рассказать о себе.
– Я не москвичка, – начала Катерина. – Я из лимитчиц, одним словом «лимита». Я псковская. Приехала в Москву, работала на галантерейной фабрике – сначала на сверлильных станках, потом слесарем наладчиком, бригадиром, начальником цеха. Закончила химико технологический институт, «керосинку», как говорят химики. Пришла на комбинат мастером, стала начальником цеха, технологом, главным технологом. Теперь вот директор комбината.
– Значит, вы прошли по всем ступеням? – спросил редактор.
– По всем, по всем, – ответила Катерина.
– Трудно было?
– Трудно, – призналась Катерина. – Но мир не без добрых людей, помогали... Подруги помогали.
Она назвала Людмилу и Антонину. Эту науку – благодарить и хвалить – она усвоила у своего первого директора. Когда он делал на фабрике доклады перед праздниками, перечислял десятки фамилий. Катерина как то спросила его:
– Зачем так много фамилий, не запомнят ведь.
– Главное, чтобы запомнил тот, кого благодаришь и хвалишь. Не скупись, Катерина, на похвалу. Лучше перехвалить, чем недохвалить.
Катерина упомянула директора галантерейной фабрики, Леднева, Киселеву, министра, академика, не забыла комбинатских, которые поддерживали и помогали.
Потом редактор задал вопрос о реконструкции, и Катерина произнесла несколько нужных слов о научно технической революции и кратко изложила суть конфликта плохих чешских установок с хорошими новосибирскими.
– Неужели кто нибудь против? – удивился редактор. – Государственная выгода очевидна же.
– А тут она противоречит личной выгоде некоторых, – осмелела Катерина. – Привыкли ездить в Прагу: хорошая колбаса, свежие продукты, дешевая одежда в магазинах, а не у спекулянтов, как у нас. В Новосибирске всего этого нет. И самое поразительное, что сопротивляются как раз те, которые должны помогать.
И она назвала Петрова и инструктора ЦК.
– Но мы объединили усилия с сибиряками. Вот только что, перед вашим приходом, звонил директор завода из Новосибирска. Он прилетает сегодня. И мы продолжим борьбу.
– Вы нам сообщите о победе?
– Или о поражении...
– Будем надеяться на победу, – закруглился редактор.
По его поспешности Катерина поняла, что ни суть конфликта, ни его результат редактора не интересуют. На мониторе пошли планы цеха, лица работниц, снова панорама по корпусам комбината.
Во время интервью Катерина забыла о Рачкове. И вспомнила, только встретив его внимательный взгляд. Он уже снял наушники и наблюдал за ней из за камеры.
Вырежут всю концовку, вдруг поняла Катерина, оставят только благостное.
– Спасибо, – поблагодарил редактор. – Вы были великолепны. Я сообщу, когда передача будет в эфире. – И пошел к выходу.
– Постойте, – остановила его Катерина. – И выслушайте меня. Прежде чем пойдет в эфир, я должна посмотреть передачу.
– Я постараюсь вам показать, – пообещал редактор. – Но иногда бывают незапланированные вставки в программу, о которых даже я не знаю.
Рачков выкатывал камеру из кабинета, звукорежиссер зачехлял магнитофон. Катерина подождала, пока они вышли, редактор двинулся за ними, посчитав, вероятно, что разговор закончен.
– У меня к вам еще есть вопросы, – остановила его Катерина и продолжила: – Во всей передаче меня интересует только концовка с фамилиями людей, которые мешают реконструкции комбината. Если ее вырежут, с вашего согласия или без вашего согласия, я устрою грандиозный скандал. В таких ситуациях всегда ищут крайнего, чтобы наказать его. Естественно, крайним будете вы.
– Конечно, – согласился редактор.
– Вам вынесут выговор по партийной линии или просто уволят. Поэтому оставляйте эту передачу. А вашему начальнику, как он у вас называется?
– Главный редактор.
– А главному редактору скажите, что Тихомирова – большая сука, которая способна на любой скандал. Поговорите с бывшим директором комбината, с бывшим главным механиком Самсоновым, они подтвердят. Запишите их фамилии. Я бы хотела расстаться с вами по дружески, потому что противник я очень неудобный – коварный и мстительный.
Катерина подумала, что она почти слово в слово повторила Петрова.
– Да, да, конечно, – подтвердил редактор. Катерина его явно напугала. Он привык, что телевидение любили, перед ним заискивали, оказывали услуги.
Пока редактор и Катерина разговаривали в кабинете, Рачков задержался в приемной.
– Да, – сказал он Аделаиде, будто только что вспомнил, – передачу в эфир могут поставить в любой момент, и вдруг мы не сможем застать вас на работе. На всякий случай дайте мне домашний телефон директора, я ей обязательно позвоню.
– Ради бога, не забудьте, – попросила Аделаида и написала на листке домашний телефон Катерины.
– Непременно, непременно, – заверил ее Рачков. – Очень интересная женщина, очень.
– Она у нас умница, – поддалась на лесть Аделаида. – У нас шутят, что ее улыбка стоит полмиллиона в валюте. Однажды вели переговоры о закупке оборудования, поставщик оказался упрямым, но, когда подключилась Катерина Александровна, он сбросил полмиллиона.
– Удивительная женщина! На такую женщину невозможно не обратить внимания. Улыбается – глаз не оторвать.
– Не влюбились ли вы? – кокетливо спросила Аделаида.
– Не решусь, – развел руки Рачков. – Замечательные дети, замечательный муж.
– Не дети, а только дочь, – поправила Аделаида. – И никакого мужа. Я думаю, у вас есть шансы.
– Вы вселили в меня надежду, – Рачков улыбнулся самой своей очаровательной улыбкой.
Когда Катерина вышла в приемную, Аделаида ей радостно сообщила:
– Мне кажется, оператор в вас влюбился.
– Так, – Катерина все поняла, – домашний телефон спрашивал?
– Да, – сдалась Аделаида. – Он сообщит, когда передача будет в эфире.
– Что еще спрашивал?
– Он почему то решил, что у вас муж и дети.
– И вы ему сказали, что у меня только дочь и я не замужем?
– Да, – подтвердила Аделаида. – Вы так ему понравились. А на руке у него нет обручального кольца. Он явно не женат и очень симпатичный.
– Он симпатичный сукин сын. – И Катерина ушла к себе в кабинет. Успокойся, приказала она себе. Пусть только попробует сунуться! Получит сполна.
Зазвонил телефон. Катерине не хотелось ни с кем разговаривать, но Аделаида трубку не снимала. Катерина выглянула в приемную – Аделаиды не было. Пошла поплакать в туалете, поняла Катерина. Надо бы ее заменить, подумала она, но, пока воспитаешь и научишь работать нового секретаря, уйдут годы. Да и просчет Аделаиды только в одном: она очень хочет, чтобы я была счастливой, а счастье видит в замужестве, потому что сама никогда не была замужем.
Телефон надрывался. Катерина сняла трубку:
– Тихомирова.
– Катерина, ты пропустила два заседания комиссии.
Это звонил председатель комиссии по материнству и детству из Моссовета. Катерина работала в ней.
– Прости. Я отслужу.
– Есть срочное поручение от председателя.
– Лично мне?
– Комиссии. Но на вчерашнем заседании решено поручить тебе.
– Я на той неделе заеду, – пообещала Катерина.
– В понедельник выводы нашей комиссии должны лежать у председателя на столе. Приезжай сегодня же.
– А по телефону ты объяснить не можешь?
– Это не телефонный разговор.
– Что, государственная тайна?
– Да, – подтвердил председатель.
– Хорошо, – согласилась Катерина. – Завтра заеду.
– С утра, – поставил условие председатель.
– После обеда, – ответила Катерина.
Председатель знал, что спорить с ней бессмысленно, она всегда делала так, как считала нужным.
– Ладно, – согласился председатель. – Это дело, по всей вероятности, криминальное, может быть, придется подключить милицию.
– Подключу. – Катерина положила трубку.
Как депутат Моссовета, она принимала посетителей на своем участке раз в неделю. Жалобы были привычные. Текли крыши, а жилищно эксплуатационные конторы их не ремонтировали; пили мужья, и жены просили места в лечебно трудовых профилакториях; жаловались на автовладельцев, которые ставили машины на тротуары. На заседание комиссии Моссовета Катерина ходила редко, их комиссия была бестолковой и крикливой, потому что в ней работали в основном депутаты женщины.
Катерина прошла в комнату отдыха за кабинетом, включила кофеварку и закурила. Рачков, которого она так любила когда то, показался ей сегодня амбициозным и стандартным, таких за эти годы она встречала часто. Она заранее знала, с чего они начинают разговор, что просят, что предложат. Но зачем он взял домашний телефон? Что он попытается сделать? Сейчас, когда у нее был Гога, она не хотела никого впускать в свою жизнь. А вдруг Александре захочется познакомиться со своим отцом? Она имеет на это право. Девочкой она часто спрашивала об отце, но уже несколько лет эта тема исчезла из их разговоров. Хорошо бы посоветоваться с Гогой, подумала она. И решила, что сегодня же ему все расскажет. Но вечером Гога позвонил и предупредил, что его не будет десять дней – он уезжает в командировку на рижский радиозавод.
Может, и к лучшему, подумала Катерина. За десять дней я решу все проблемы: и на комбинате, и с Рачковым, за это время он обязательно проявится.
Утром она встретилась с директором Новосибирского завода в бюро пропусков ЦК КПСС на Старой площади.
– Как вы все успели так быстро устроить? – спросила Катерина.
– Через свой обком партии. Нам повезло. Сработаем на конъюнктуре. В понедельник в ЦК совещание по научно технической революции в промышленности. Им нужны факты: где тормозят эту революцию. Очередная кампания. Но эта кампания нам поможет.
Директор, сорокалетний, спортивный, как и она, из нового поколения директоров, все делал быстро. Быстро шел по коридорам, быстро выкурил сигарету перед приемной секретаря.
Секретарь, большой, спокойный, с грустным, почти лошадиным лицом, выслушал аргументы директора Новосибирского завода, перевел взгляд на Катерину.
– Все точно. Добавить нечего, – подтвердила Катерина. – Меня вчера снимало телевидение, я все это сказала, но боюсь – вырежут.
Секретарь снял трубку белого телефона с золотым гербом на диске – это была высокочастотная связь, ее еще называли кремлевской вертушкой, – набрал номер, поздоровался, назвался и сказал:
– Вчера телевидение снимало директора Новомосковского химкомбината Тихомирову. В понедельник у нас совещание по научно технической революции, ты покажи этот материал в ближайшие дни. Нам нужно поострее. Если надо, подснимите еще, чтобы были конкретные фамилии. А мы сделаем оргвыводы.
Катерина поняла, что секретарь разговаривал с председателем комитета по радио и телевидению. И что сейчас решилась судьба и Петрова, и инструктора ЦК. В интересах большой политики через несколько дней инструктора устроят в научно исследовательский институт заместителем директора, и на этом его карьера закончится. Что станет с Петровым, она предположить не могла, наверное, отделается выговором, он ведь выкручивался и не из таких ситуаций.
– Спасибо тебе, – попрощался сибиряк. – Ты теперь в нашей команде.
– В какой? – уточнила Катерина.
– В нашей, – улыбнулся директор, – сибирской и уральской. Здесь днепропетровские, вообще украинские, молдавские пока держат верх, но прорываются все больше сибирские и уральские, возьмем и одну псковскую.
– Ладно, я согласна. Вы ребята шустрые, судя по тому, как быстро и точно сработали.
– И меткие, – улыбнулся директор. – Белке в глаз попадаем.
Директор достал сверток и протянул Катерине.
– Тебе сувенир.
– Что это?
– Дома посмотришь. Извини, у меня дела еще в Госплане, а вечером я вылетаю. Встретимся теперь у нас, когда будем подписывать контракт.
Катерина развернула в машине сверток. В бархатном футляре лежало ожерелье из ярко зеленого малахита. Верну, решила Катерина, слишком дорогой сувенир. Но не вернула. Вечером показала Александре. Та вертелась перед зеркалом, примеряя украшение к блузкам, кофточкам.
– Не отдавай, – умоляла Александра. – Будем носить по очереди. Это же самая дорогая драгоценность в нашем доме.
Александра была права. Драгоценностей в доме не было. Серебряные цепочки со знаком зодиака не в счет, такие носили все женщины. Драгоценностей Катерине никто не дарил, а сама купить не могла. И холодильник, и телевизор, и мебель покупала в кредит. На машину одолжила у пятерых и только недавно расплатилась.
– Ладно, оставлю, – успокоила дочь Катерина. – В первый и последний раз.
Вечером позвонил редактор и сообщил, что очерк пойдет завтра после программы «Время», в самое смотрибельное время.
Катерина включила телевизор заранее, поглядывая на часы. Она впервые видела себя на экране. Первая съемка на галантерейной фабрике не в счет, передача шла в прямой эфир и никогда не повторялась. Катерина себе понравилась. Александра была более критичной:
– Надо менять прическу, – заявила она. – Ты как будто дама из шестидесятых годов. Не прическа, а домик из начеса, да еще покрытый лаком. Сегодня в моде естественность.
– Переменю, – согласилась Катерина.
Ее увидели многие. Звонили знакомые и не очень знакомые. Восхищались ее смелостью. Она же ждала звонка от Петрова. Петров позвонил через неделю.
– Я звоню, чтобы попрощаться, – сказал он. – Я уже не член коллегии министерства и не начальник главка.
– И кто же ты теперь?
– Старший научный сотрудник НИИ химической технологии.
– Я тебя поздравляю. У тебя научный склад ума. Ты замечательный аналитик, я у тебя многому научилась. Я недавно разговаривала с редактором телевидения и заметила, что даже твоими словами пользуюсь.
– Какими же?
– Я ему сказала: не делайте из меня противника, потому что я противник неудобный и очень коварный.
Петров помолчал и спросил:
– Кто настоял, чтобы моя фамилия была упомянута в передаче? И не говори, что сама. Я же тебя знаю. Ты отходчивая, не мстительная. Скажи кто? Может быть, это наш последний откровенный разговор. Имею право на откровенность, я ведь тебе помогал, многое для тебя сделал.
– Да, – согласилась Катерина. – Помогал, пока тебе было выгодно, к тому же ты ничем не рисковал, рисковала я одна. А когда коснулось твоей выгоды, ты готов был меня уничтожить.
– Не понимаю. В этом деле нет твоей личной выгоды. Зачем тебе это надо?
– Выгоды личной нет, хотя, наверное, есть. Я дала слово поднять комбинат. Знаешь, у нас на Псковщине всегда была нищета, и советская власть немногое дала. Нищета стала еще большей, раскулачили очень многих. Но когда началась война, нищие, обиженные ушли в партизаны. Знаешь почему? Потому что немцы нас не считали за людей. Я этого не видела, я ведь после войны родилась, мой отец мальчишкой был в партизанах, и моя мать тоже. Ты ведь меня не принимал всерьез. Симпатичная провинциалка, можно переспать, можно помочь при случае. Но можно и уничтожить. Ты объявил мне войну, я ушла в партизаны.
– Очень выспренно, – заметил Петров.
– Прости за выспренность. Но пожалуйста, не своди со мной счеты. Я неудобный, хитрый и коварный противник.
Катерина положила трубку и задумалась. Она представила, что всю эту ситуацию пересказывает Гоге. Все, без утайки. И то, что она была любовницей Петрова, и что министр подсказал ей назвать фамилию Петрова по телевидению, потому что Петров мог стать в ближайшее время одним из главных претендентов на должность министра, и что она действовала не менее беззастенчиво, чем Петров, только выйдя на более высокий уровень при помощи сибиряков. Что Гога может ответить? Она представила, как он внимательно слушает, а потом говорит:
– Я не могу представить себя тобой. Я могу представить только себя в этой твоей ситуации. Значит, я спал с женщиной по фамилии Петрова, которая мне помогала, без нее я не стал бы директором комбината. Но когда мои интересы с этой женщиной разошлись, я сделал все, чтобы ее уничтожить. И не потому, что я эту женщину ненавижу, а потому, что начальник или начальница решила свести с ней счеты и я согласился с этим. И я свожу счеты еще с одним человеком, по сути, уничтожаю его, потому что это якобы необходимо во имя большой политики, так называемой научно технической революции, которой нет, ее выдумали, потому что все разваливается... А ты думаешь, что, если они проведут совещание, примут постановления, что то изменится? Ничего не изменится – нужны не постановления, а средства, которые они дают только военным. Нужно закупать современные технологии.
– Но в Праге – не современные технологии!
– Но в Новосибирске тоже, – возразил бы он. – Чуть лучше, и только, а завтра они так же устареют, потому что и они отстали на два три поколения. Зачем же играть в предложенные ими игры, зачем? Не знаю, как ты себя чувствуешь, но я бы в этой ситуации чувствовал себя большой сволочью.
Не расскажу ему, решила Катерина. Никому не расскажу. Но он тоже должен понять. Я одна, я женщина, и, если бы не играла в эти игры, ничего бы не добилась, и в эти игры играют миллионы, потому что других игр нет. Выходить на Красную площадь, чтобы тебя посчитали сумасшедшей? Да не могу я этого. У меня дочь, у меня больная мать.

0

24

Гога позвонил из Риги поздно вечером. В ее ответах он что то почувствовал.
– Что случилось? – обеспокоено спросил он.
– Ничего. Наоборот, все хорошо, даже очень хорошо.
– Мне показалось, что ты что то скрываешь?
– Что?
– Что ты украла в магазине банку консервов, тебя поймали и сообщили на работу.
– Такое мне и в дурном сне присниться не может, – Катерина поняла, что он улавливает почти неуловимые оттенки ее настроения, а ей то казалось, что она давно научилась скрывать свое настроение. – Мы тебя ждем и скучаем.
– Знала бы ты, как скучаю я! Я работаю по двенадцать часов, чтобы приехать хотя бы на сутки раньше. Латыши говорят, что они никогда не видели, чтобы русские так хорошо и много работали.
– Ты им сказал, что русские всегда много и хорошо работали?
– Я им сказал, но у них есть и другие факты. Они все равно считают нас оккупантами.
Не надо бы про это по телефону, подумала Катерина.
– Приедешь, расскажешь о впечатлениях.
– И ты тоже.
– Ты это о чем? – спросила Катерина.
– О том, что ты мне никогда не рассказывала о своих впечатлениях. Я не знаю, например, как ты относишься к Дали.
– Что это такое?
– Это такой замечательный испанский художник. Я купил альбом с репродукциями его картин.
– Я, наверное, темнее, чем ты думал... – сказала Катерина. – Я что то слышала, но никогда не видела его картин.
– Теперь увидишь. Я тебя обнимаю и целую в родинку на правой груди.
– Ты что, с первого раза запомнил все родинки?
– Конечно, я их очень люблю.
– Родинку?
– Грудь. Правую. И левую. И...
– Ты мне об этом расскажешь, когда придешь. И за этот рассказ не надо будет платить деньги.
– Ты экономишь мои деньги?
– Я экономная и заботливая.
– Неужели мне так повезло?
– Тебе очень повезло. Я тебя обнимаю и с нетерпением жду возвращения...
Катерина до приезда Гоги старалась сделать все, что накопилось за эти дни. Как и обещала, заехала к председателю комиссии в Моссовет.
Председатель когда то закончил педагогический институт, работал в комсомоле, потом в профсоюзе. Катерина знала многих, кто, закончив институты, ни дня не работал по специальности. Они становились комсомольскими, партийными, профсоюзными или советскими работниками. Получали указания, передавали их дальше. Сотни тысяч что то контролировали, составляли сводки, справки, отчеты. Когда Катерина видела таких сытых, хорошо одетых чиновников, ее охватывал страх. Как же их всех прокормить, они же ничего не производят, а только потребляют!
Председатель озабоченно перебирал листки на столе. Нашел нужный.
– Мать, – у него сохранился комсомольский стиль общения, – в Москве развелось много тайных домов знакомств.
– Уже интересно, – заметила Катерина.
– Недавно милиция раскрыла один такой дом. Дело было поставлено с размахом. Женщины оставляли свои фотографии и пожелания, и мужчины тоже.
– Женщин, конечно, было больше?
– Я не знаю. Эти данные заносились в компьютер, ты представляешь, у них был даже компьютер.
– Нормально. Я недавно для бухгалтерии приобрела компьютер.
– Все услуги были платные. Завели, конечно, уголовное дело, как за получение нетрудовых доходов.
– Почему же нетрудовых? – возразила Катерина. – Люди же работали, подбирали. Так же можно привлечь к уголовной ответственности и работников бюро по обмену жилой площади.
– Ну, одно дело подобрать квартиру, другое – мужчину, это уже сводничество.
– Не вижу в этом ничего криминального, – возразила Катерина. – В России всегда были свахи, да и у других народов тоже.
– В общем, Моссовет должен высказать свою точку зрения на это явление. К тому же это явление распространяется. В Москве уже организовано несколько клубов, которые назвали «Для тех, кому за тридцать». Нашей комиссии поручили разобраться.
– А при чем здесь наша комиссия «Материнства и детства»? – спросила Катерина. – Это скорее для комиссии по геронтологии.
– Такой комиссии в Моссовете нет, – определил председатель. – Я тебе поручаю пойти в клуб завода «Штамп». Ты не замужем, тебе за тридцать, внедрись туда, как обычная клиентка, а потом напишешь отчет.
– Нет у меня для этих детективных глупостей времени, – отрезала Катерина. – Но в клуб я съезжу, может быть, мне при помощи компьютера тоже жениха подберут.
– А вот этого не надо, – предостерег председатель. – Депутаты Моссовета не должны попадать в сомнительные ситуации.
– Я не попаду, – пообещала Катерина.
Возвращаясь с комбината, Катерина заехала в клуб, предварительно позвонив директору. На входе стояли два старика с красными повязками на рукавах пиджаков. Они были при галстуках, в белых сорочках и благоухали одеколоном «Тройной». Клиенты, определила Катерина. Она поняла это по тому, как они осматривали женщин и не обращали внимания на мужчин. Женщины протягивали пригласительные билеты. Билета у Катерины не было.
– Я к директору, – объяснила Катерина.
– Все без билетов к директору, – ответил добровольный вахтер.
– Я из Моссовета.
– Сюда все идут: и из Моссовета, и из райсовета, и из Мосэнерго... Получишь пригласительный – приходи!
– Послушай, – разозлилась Катерина. – Ты то как сюда попал? Здесь же клуб «После тридцати», а не после семидесяти, – и пожалела о сказанном. Лицо старика стало свекольным. Не дай бог, еще удар хватит, испугалась Катерина. Старик и сам испугался и начал считать пульс. В этот момент Катерина и прошла, понимая, что вряд ли за ней погонятся. Она нашла кабинет директора. Маленькая худенькая женщина устало объясняла дородным сорокалетним теткам:
– Девочки, ну нет билетов! Все планируется заранее. Вы записаны и получите пригласительные билеты в свое время.
– А сколько ждать? – спросила одна из женщин.
– Скорее всего, на новогодние праздники.
– А купить нельзя? С переплатой? – спросила вторая.
– У нас ничего не покупается и не продается. Когда придет приглашение, вы сделаете первый взнос и станете членами нашего клуба.
Тетки удалились в неудовольствии.
– Ничем помочь не могу, – сказала заведующая клубом Катерине, не глядя на нее, укладывая папки в сейф. – Приходите после Нового года!
– Я из Моссовета, – представилась Катерина. – Я вам звонила.
– Извините, – заведующая сконфуженно улыбнулась. – Я готова ответить на ваши вопросы. Вот вы сами видели, какая потребность в таких клубах, как наш. Одиночество! Люди измучены одиночеством. Некуда пойти. На танцплощадку поздно, да и таких площадок почти не стало, все больше дискотеки, а там четырнадцатилетние мальчики и девочки. Где можно познакомиться друг с другом? На работе. Но есть чисто женские коллективы: фабрики, школы, поликлиники...
– В транспорте, – подсказала Катерина.
– Не успеете, – ответила заведующая. – Едете пять остановок. Одну две присматриваетесь, потом надо сесть рядом, а вагон заполнен до предела. Встать рядом? Он нависает сверху, вы задираете голову. К тому же усталость, следовательно, замедленная реакция, а тут или ему выходить, или вам. Мы проводили социологические исследования. На знакомства на транспорте выпадает не больше пяти процентов.
– А как у вас происходит знакомство? – поинтересовалась Катерина.
– Мы ищем формы. Члены клуба заполняют анкеты, где сообщают данные о себе и пожелания, чего бы им хотелось.
– Притязания почти всегда завышены?
– Что вы! Занижены! То ли от неудач, то ли от комплекса неполноценности пожелания самые элементарные. Главное – чтобы не пил. Исходя из пожеланий, мы формируем столики. Обычно на четверых.
– В такой ситуации лучше бы, наверное, оставлять их вдвоем?
– Нет, – возразила заведующая. – Когда за столиком две женщины, они поддерживают друг друга. И мужчины тоже. Сближение идет результативнее.
– А вы все пожелания вводите в компьютер?
– Компьютер – это мечта. Мы пока бедные. Составляем картотеку. Пары сидят за столиками, танцуют. У нас работает почта. Например, у вас номер восемь, и вам приходит записка от номера шесть. Вы смотрите. Если нет противопоказаний – отвечаете.
– А что надо отвечать?
– Ничего. Вы получили записку от номера восемь. И пишете на листке: номеру восемь от номера шесть. Это сигнал, что вы готовы говорить.
– Или не пишу...
– Или не пишете, – согласилась заведующая. – Значит, вы не принимаете приглашения. Это все тайно.
– Интересно, давайте я внесу плату и поучаствую в игре.
– К сожалению, это невозможно, – возразила заведующая. – Клуб гарантирует, что все присутствующие не замужем и не женаты.
– Я не замужем. Могу показать паспорт.
– Ну что вы! Я вам и так верю! Пожалуйста! У нас одна заболела, и за столиком есть место. Вам, по видимому, около сорока?
– Около, – призналась Катерина.
– Вам, конечно, нужен интеллигентный, с высшим образованием.
– Интеллигентность хорошо бы, образование не самое главное. А почему вы меня об этом спрашиваете?
– Сейчас поймете. Как вы относитесь к туризму?
– Никак!
– Это уже хуже. – Заведующая задумалась и заглянула в свои записи. – А как вы относитесь к классической музыке?
– Хорошо под нее засыпаю.
– А как вы относитесь к кинокомедиям?
– Тоже никак. Стараюсь не смотреть.
– Здесь есть совпадения, – заведующая поставила крестик.
– С кем?
– Сейчас узнаете. Возраст – пятьдесят, плюс минус?
– Почему же? – возразила Катерина. – Лучше сорок, плюс минус.
– Извините. Сорокалетние мужчины предпочитают тридцатилетних.
– А почему же учитываются только их предпочтения?
– Потому что их меньше, пока. На каждом вечере должно быть равное количество мужчин и женщин. Но женщин всегда оказывается больше. У меня есть данные, что некоторые мужчины перепродают свои приглашения женщинам в два три раза дороже, нарушая нам и без того хрупкий баланс. Почему я вам задавала эти вопросы? Есть тут у меня один кандидат. Даже странно, что он к нам пришел. Пятьдесят один год. Как говорят французы, пятьдесят – это возраст женихов. Разведен. Кандидат наук. Заведует лабораторией. Ездит в зарубежные поездки.
– Это в смысле туризма?
– Ну что вы! По служебной линии. У него номер четыре, и он будет сидеть за столиком десять. Ваш номер будет девяносто третий. На номер четвертый претендует дама номер пятнадцатый. Она будет сидеть с ним за одним столиком. Конечно, я отчасти совершаю служебное преступление...
– Не надо ничего совершать, – тут же решила отказаться Катерина. – Я не хочу посягать на чужое.
– Никакого посягательства нет, – заверила ее заведующая. – Это, так сказать, предварительный расклад, но мы не исключаем целеустремленного выбора. По правилам нашего клуба вы можете заговорить с каждым, а главное наше правило – в клубе все равны. На танец может пригласить как мужчина, так и женщина. Кстати, женщины более активны. – Заведующая протянула Катерине карточку с номером три и английскую булавку. – Я вам только советую снять значок депутата Моссовета.
– Почему?
– Мне трудно спрогнозировать реакцию – или это привлечет к вам внимание, или наоборот. Мы ничего не запрещаем, но мужчинам рекомендуем не надевать орденa, только орденские колодки.
– А как насчет драгоценностей у женщин?
– Здесь нет ограничений.
– Судя по услышанному, вы проделали огромную и нужную работу. – Поколебавшись, она все таки задала вопрос: – Скажите, а вы замужем?
– Увы, – смутилась заведующая. – Сапожник всегда без сапог.
– Но, судя по вашей характеристике, вам нравится этот пятидесятилетний завлаб. Зачем же вы рекомендуете его другим? Никому не показывайте. Сделайте все, чтобы он стал вашим.
– Но это использование служебного положения! – возразила заведующая.
– Никакое это не использование. От этого никто не страдает. Он страдает. Он свободен. Да, на него есть претендентки, но и вы претендентка.
– Он предпочитает блондинок!
– Станьте блондинкой! Это ведь так просто. Если мне удастся с ним поговорить, я скажу, что он произвел на вас неотразимое впечатление.
– Я даже не знаю, что вам и ответить, – смутилась еще больше заведующая.
– А ничего отвечать и не надо.
– А если он вам и самой понравится?
– Я вам об этом скажу. – Катерина сняла депутатский значок и приколола вместо него карточку с номером девяносто три.
В зале стояли столики с номерами, за которые рассаживались женщины и мужчины. Через довольно мощные колонки передавалась музыка с магнитофона. Уже слышался женский смех. Недалеко от столика, за который села Катерина, возник скандал. Там оказались одни женщины, и к ним уже бежала разбираться заведующая. Заведующая оказалась женщиной решительной.
– Прекратите базар! – предупредила она. – Кто то из вас не получил приглашение, а купил. Я за пять минут проверю по картотеке, и мы вас выведем с милицией. Все! Танцуйте, играйте в почту и не рыпайтесь, если хотите остаться.
За столиком Катерины сидели двое мужчин и полногрудая блондинка лет тридцати пяти. Свою полногрудость она подчеркивала глубоким декольте, была тщательно причесана, с дорогим кольцом, золотым кулоном, усыпанным мелкими бриллиантиками. Хорошо упакована, отметила Катерина, я по сравнению с ней сушеная вобла. Женщина, осмотрев Катерину, улыбнулась ей: не соперница, вероятно, решила она. Мужчинам было лет по пятьдесят. В нормальных темных костюмах фабрики «Большевичка», галстуках в полоску и горошек, такие галстуки Катерина помнила с тех пор, как приехала двадцать лет назад в Москву. Они сохранились потому, что надевали их, вероятно, раза три четыре в год по большим праздникам.
Мужчины открыли бутылку вина и налили в бокалы Катерине и блондинке. Катерина хотела было сказать, что она за рулем, но спохватилась – это бы ее сразу выделило, начались расспросы, она бы оказалась в центре внимания. Мужчины под столом осторожно открыли бутылку водки. Блондинка попросила плеснуть и ей, и сразу стала для них своей.
Катерина осмотрела сидящих за другими столиками. Было довольно много женщин за тридцать, были и пятидесятилетние, и шестидесятилетние. У многих мужчин на пиджаках приколоты орденские планки. Это они зря, подумала Катерина, после войны прошло почти сорок лет, даже если они войну закончили двадцатилетними, им было под шестьдесят, зачем же демонстрировать свой возраст.
На магнитофон поставили кассету с танцевальными мелодиям. Вечер начали с вальса, Катерину пригласил коренастый, плотный, лысеющий мужчина, ладонь у него была мозолистой, а пахло от него почему то борщом и паленой шерстью. Наверное, гладил костюм и прожег, решила Катерина. И запах борща тоже скоро перестал быть секретом. Претендент в женихи быстро сообщил, что он вдовец, что у него трое детей, взрослая дочь замужем и живет отдельно, а сыновьям десять и двенадцать лет, сам он украинец и хорошо готовит.
– Сегодня вы готовили борщ? – спросила Катерина.
– Вы угадали, – обрадовался претендент. – Я готовлю ведерную кастрюлю на неделю, все таки три мужика в доме. А вы кто? Есть ли у вас дети?
Но Катерина ответить не успела, музыка закончилась. В танце она успела рассмотреть кандидата наук под номером «четыре». Он танцевал с маленькой рыжей женщиной, явно крашеной, в черном шелковом платье, которое было тесновато.
Номер четвертый явно пользовался спросом, и на медленный фокстрот его пригласила другая дама, очень высокая и худая. То ли Катерина не понравилась украинцу, то ли он хотел охватить как можно больше женщин и сообщить им информацию о себе, но второй танец он танцевал уже с другой женщиной, а Катерину пригласил высокий, мощный, заметно пьяный мужчина лет под шестьдесят. Он приступил к делу сразу.
– Ты сегодня свободна?
– Да, – подтвердила Катерина.
– Давай смоемся отсюда! Я тут рядом живу, в пяти трамвайных остановках.
– Нам надо все таки поближе познакомиться, – замялась Катерина.
– У меня и познакомимся. Я медик.
– Вы врач? – Катерина не могла скрыть удивления.
– Медики не только врачи. Я санитар и шофер со «скорой помощи».
– Тогда у вас масса возможностей для знакомств, – предположила Катерина.
– Так они же все больные, – возразил санитар шофер. – Какое может быть знакомство, когда человек с приступом аппендицита или почечно каменной болезни. Да и все очень быстро. Пока везешь одного, уже поступает другой вызов. Ну так что?
– Что? – переспросила Катерина.
– Ко мне поедем?
– Не поедем, – отрезала Катерина.
– Ну извини, – сказал санитар шофер. – У меня принцип: быстрота, натиск, глазомер. Ты мне понравилась. Поедем, разберемся. Или до свидания?
– Тогда – до свидания.
– Ты особенно то не задавайся, – предупредил санитар шофер.
Катерина вернулась за столик и подумала, что пора уходить, но она обещала заведующей поговорить с кандидатом наук. Чтобы его не перехватили, она заранее направилась к его столику и, к удивлению рыжеволосой дамы в вечернем платье, пригласила его, как только включили магнитофон. На этот раз исполнялось танго.
Кандидат наук извинился, промокнул платком пот на лице.
– Давно не танцевал, – сказал он и спросил: – Вы химик?
– Вы меня знаете?
– Нет. По запаху. Вы, вероятно, сразу с работы. Ткани очень долго держат запахи.
– Неужели так заметно? – удивилась Катерина.
– Это чисто профессиональное. Я работаю в парфюмерной промышленности.
– Вы знаете заведующую клубом?
– Конечно. Я же заполнял анкету.
– Вы ей очень понравились.
– Мне нравится другой тип женщин, – сказал кандидат наук, но не добавил: вашего типа, как ожидала Катерина.
– Я знаю, вам нравятся блондинки, но половина женщин – крашеные блондинки.
– Меня заверили, что данные анкеты держатся в тайне. – Кандидат наук нахмурился, губы его сложились в узкую жесткую полосу.
Этот спуску своим сотрудникам не дает, подумала Катерина.
– Извините, – сказала Катерина. – Я неудачно начала разговор.
– Я тоже так думаю, – подтвердил кандидат наук.
С ним у меня шансы нулевые, подумала Катерина и пожалела ту женщину, на которой остановит внимание этот претендент. И еще подумала, как хорошо, что у нее есть Гога и не надо ходить сюда и ждать, что выберут тебя, потому что выбирают они, их меньше, чем нас. И прелестные, образованные, интеллигентные, домовитые, нежные женщины готовы на все, чтобы в их доме поселился мужчина, потому что надеются на его заботу, помощь, нежность. И вряд ли они все это найдут здесь, среди вдовцов, неудачников, алкоголиков, которых бросили жены.
Танго с кандидатом наук она дотанцевала молча, прошла в кабинет заведующей.
– Чаю хотите? – предложила заведующая.
– Хочу, – призналась Катерина.
Заведующая налила чаю.
– Какие у вас впечатления?
– Дело хорошее, нужное, – ответила Катерина. – Шансов выйти замуж здесь я думаю, немного.
– Почему же? – не согласилась заведующая. – Мы работаем всего три месяца, и уже было шесть свадеб. Мы их здесь и отмечали. А как вам кандидат наук?
– По моему, нормальный мудак, – ответила Катерина и поняла, что подобрала явно не то выражение. – Характер жуткий, зануда, к тому же у него явная сердечная недостаточность.
– Он вам об этом сказал? – удивилась заведующая.
– Это я сама определила. Он трех танцев не выдержал. И губы синеватые при общей бледности. За ним ухаживать надо будет уже года через три, горшки выносить.
– Все мы под Богом ходим, – заметила заведующая.
– Спасибо за прием. – Катерина поднялась.
– Неужели никто из мужчин на вас не произвел впечатления?
– Никто. Да и не могло этого быть. Я сейчас в состоянии влюбленности в одного... даже не знаю, как и назвать: парень – не подходит, мужик – тоже, товарищ – еще хуже... Он господин, скорее.
– Из иностранцев? – спросила заведующая.
– Из наших.
– На работе познакомились?
– В электричке.
– Как интересно! Он сам подошел или вы ему сигнал подали?
– Сам. А как можно сигнал подать?
– Посмотреть, улыбнуться, спросить о чем то. Самое трудное – с чего начать. Многие наши женщины задают вопрос: с чего начать? Какую первую фразу сказать? В дальнейшем мы организуем курсы, где будут консультировать психологи, сексологи. Будем читать лекции о хороших манерах.
– Познакомиться – не такая уж и проблема, – ответила Катерина. – Проблема – удержать. Сплошные ведь разводы.
– К сожалению, это так, – согласилась заведующая.
– Всяческих вам успехов, – пожелала ей Катерина.
Она вышла из клуба и облегченно вздохнула. Этот способ знакомства явно не для нее. Слава богу, что у меня есть Гога, снова подумала Катерина. Через два дня он приедет, и, если все будет хорошо, на Новый год она устраивает свадьбу. Она стала подсчитывать, кого из друзей позовет, но спохватилась: не сглазить бы.

0

25

Глава 15

В субботу к Людмиле, как было заведено, зашел доктор наук.
Обычно Людмила подавала кофе, потом он говорил:
– Стели перины.
И шел в душ. Так произошло и на этот раз.
– Не хочется, – отказалась Людмила.
– Есть проблемы?
– Есть. Замуж хочу.
– Мы эту проблему решили. Мы не будем жениться, штамп в паспорте ничего не меняет в жизни.
– Для меня меняет, – ответила Людмила. – Штамп в паспорте – это взаимные обязательства.
– В чем?
– Во всем.
– У тебя появился новый мужчина?
– Старый. Кстати, он никогда не исчезал.
– Он предлагает тебе руку и сердце?
– Его рука и сердце у меня давно. Завтра начинаются переговоры. Я думаю, он предложит мне выйти за него замуж. Но мы с тобой уже достаточно давно связаны, и я должна с тобой посоветоваться.
– Подождем все таки результатов твоих переговоров, – предложил доктор наук. – Ты мне позвони, когда они закончатся.
– Ты позвони сам. Вдруг я приду в расстроенных чувствах и меня придется утешать.
– Позвоню, – доктор наук встал. – У меня есть работа. Пойду займусь делом.
Он потоптался у двери. Обычно Людмила целовала его на прощанье и открывала дверь. На этот раз открывать ему пришлось самому.
Людмила не врала. После поездки в Таллинн Еровшин звонил ей почти каждый вечер. Сегодня он позвонил и пригласил в воскресенье к себе домой, чтобы познакомить с дочерью.
– В двадцать часов, – уточнил Еровшин.
В воскресенье Людмила приняла душ и, распахнув дверцы гардероба, рассматривала платья – что бы надеть. Зазвонил телефон. Она сняла трубку.
– Добрый вечер, Людмила Ивановна. Это Татьяна, дочь Еровшина. Папа предупредил, что вы будете к восьми. Не могли бы вы приехать на полчаса раньше?
– Требуется помощь?
– То, что требуется, мы уточним на месте, – сказала Татьяна.
Много курит, как ее мать, определила Людмила, голос грубоватый. И она подумала, что вечер не обещает быть легким, но борьбу не стоит откладывать.
– Я приеду, – ответила она коротко.
Людмила надела маленькое черное шерстяное платье, настоящее французское, от Шанель, и легкие сапоги, положила в пакет туфли, надела утепленный модный английский плащ и вышла из дома. Она легко поймала такси.
– В центр. На Патриаршие пруды...
Пруды давно переименованы в Пионерские, но она, как и все москвичи, называла их по старому.
Ее встретила женщина ее лет, может быть, года на два моложе, в халате и тапочках. Увидев Людмилу, она смутилась.
– Извините, я не рассчитывала, что вы приедете так быстро.
Она провела Людмилу в гостиную, обставленную старинной мебелью. Может быть, даже антиквариат, подумала Людмила. Где то в глубине квартиры звучала музыка. «Битлы», определила Людмила и вспомнила о внуке Еровшина, которому недавно исполнилось четырнадцать лет.
Татьяна быстро переоделась в полотняное светлое платье, легкие домашние туфли, села напротив Людмилы. На столе стояла серебряная папиросница. Татьяна достала из нее сигарету, предложила Людмиле. Это была «Ява».
– Извините, – сказала Людмила и достала из сумочки «Мальборо». – Я привыкла к американским.
Они закурили, и Татьяна глянула на часы.
– Генерал задерживается? – спросила Людмила.
– Да. Но не на много. На двадцать минут.
– Нам бы хватило и этих двадцати минут, – сказала Людмила.
– Не знаю, – ответила Татьяна. – Я все привыкла делать основательно.
– Получается? – спросила Людмила. По видимому, дочь Еровшина не устраивало начало разговора, и она перешла к сути:
– Я понимала, что в жизни отца после смерти мамы может появиться женщина.
– Если под женщиной вы подразумеваете меня, – Людмила улыбнулась, – то я появилась в жизни вашего отца двадцать два года назад, еще при жизни вашей матери. В декабре будет двадцать два года, – уточнила Людмила.
– Простите, – сказала Татьяна, – сколько же было вам лет?
– Восемнадцать. Я была совершеннолетней.
– Но вы были замужем?
– Я не была замужем, – ответила Людмила. – Но давайте сразу решим: мы не подруги, вы не священник, а я не грешница, к тому же у меня нет настроения исповедоваться.
– Я понимаю.
Татьяна явно была растеряна. Заранее продуманный разговор рушился. Она не удержалась и все таки задала вопрос:
– И все эти годы вас устраивало ваше положение?
– Вполне, – призналась Людмила.
– Но теперь, когда нет мамы, вы, вероятно...
– Мы эту проблему с вашим отцом не обсуждали.
– Значит, все эти годы вы все знали о маме, о нашей семье?
– Нет, я знала, что вы есть, но не больше. Ваш отец не из болтливых.
– Вы живете с родителями?
– Я живу одна. По видимому, вас что то волнует, поэтому вы попросили меня приехать пораньше? Насколько я понимаю, вас, вероятно, волнует проблема квартиры?
– В общем, да. Я с сыном прописана в новом районе Чертаново, отец здесь. Но живем мы здесь давно, после моего развода.
– Вы хотите спросить, не собираюсь ли я перебраться в эту квартиру?
– Да, именно это меня очень волнует.
Людмила выдержала паузу. Татьяна загасила сигарету и тут же закурила новую. Людмила молчала. Ей очень хотелось бы жить в центре Москвы и в такой замечательной квартире, но это будет решать Еровшин, и шансов перебраться у нее практически нет.
– Мое предложение следующее, – продолжила Татьяна. – Нашу квартиру в Чертаново и вашу вы с отцом могли бы обменять на хорошую трехкомнатную в новых районах или очень хорошую двухкомнатную в пределах Садового кольца.
– Я думаю, это преждевременный разговор, – прервала ее Людмила. – Ваш отец пока не предлагал мне выйти за него замуж.
– Судя по нашему с ним разговору, он склоняется к этому, – сказала Татьяна.
– Я к этому пока не склоняюсь.
Им пришлось прекратить разговор, потому что в комнату вошел внук Еровшина, уже рослый парень в джинсах и ковбойке.
– Добрый вечер, – сказал он.
– Это Людмила Ивановна, знакомая дедушки, – сказала Татьяна.
– Вадим, – представился внук и внимательно осмотрел Людмилу. Это было демонстративно оценивающее осматривание.
Людмила заметила не до конца затянутую молнию на джинсах и сказала:
– Застегни ширинку.
Мальчик дернулся, покраснел и поспешно затянул молнию.
– Спасибо, – сказал он и спросил: – Простите, вы в какой сфере работаете?
– Твой дед мне рассказывал, что ты собираешься поступать в Институт международных отношений? – спросила Людмила.
– Да, – подтвердил внук. – Мой отец заканчивал этот институт. Я, вероятно, продолжу семейные традиции.
– Так вот, представь, что ты уже дипломат и тебя представляют незнакомой даме. И ты сразу спрашиваешь, в какой сфере она работает. А дама – баронесса фон Бек и ни в какой сфере работать не может, да и не должна.
– Но вы ведь не баронесса фон Бек? – возразил внук.
– Я как раз из фон Беков, только прибалтийских, давно обрусевших.
Людмила говорила почти правду. Ее прабабка была замужем за обедневшим прибалтийским бароном, который купил имение в Псковской области, разорился в конце прошлого века и женился на красногородской мещанке. В семье Людмилы это на всякий случай тщательно скрывалось, но фотографии в старинном кожаном альбоме сохраняли.
– Простите, – сказал внук, – я неправильно построил разговор.
– Начни сначала, – посоветовала Людмила.
– Я рад был с вами познакомиться. Вы прекрасно выглядите.
– Уже лучше, – заметила Людмила.
Они услышали, как открылась дверь квартиры. Внук бросился встречать деда. Людмила слышала их разговор.
– Людмила Ивановна уже пришла, – сообщил внук. – Я с ней познакомился.
– Ну и как? – поинтересовался Еровшин. – Какие первые впечатления?
– По моему, большая заноза. Палец в рот лучше не класть, мгновенно отхватит.
– Не знаю, не пробовал, – улыбнулся Еровшин.
Ужинали они в просторной кухне молча. Главное, по видимому, предполагалось после ужина. Внук при деде тоже присмирел. Потом перешли в гостиную. На маленьком столике стоял японский кофейник, который автоматически включался, если кофе остывал. Внук пожелал всем спокойной ночи и ушел в свою комнату. Татьяна и Людмила закурили. Еровшин давно бросил курить.
– Судя по напряженному состоянию моей дочери, – сказал Еровшин, – вы без меня обсуждали какую то сложную проблему.
– Квартирную, – сообщила Людмила, потому что Татьяна молчала.
– Мне моя квартира нравится, – признался Еровшин.
– Мне тоже, – сказала Людмила.
– Так в чем же проблема? – спросил Еровшин.
– Проблемы нет, есть предложение Татьяны.
– С интересом выслушаю.
Татьяна молча курила.
– Татьяна предлагает поменять мою однокомнатную и ее двухкомнатную на трехкомнатную или очень хорошую двухкомнатную в центре, куда мы переедем, а Татьяна с Вадимом останутся здесь. Она здесь выросла, ей здесь нравится.
– Мне тоже нравится, – настаивал Еровшин. – И я не хочу никуда переезжать.
– Ты и не будешь переезжать, – объясняла Татьяна. – Я и Вадим прописываемся в этой квартире, а вы в новой, но жить вы будете по прежнему здесь. А мы пока поживем в новой.
– Пока я не умру?
– Ты нас всех переживешь, – сказала Татьяна.
– Тогда зачем все эти обмены и прописки? – пытался понять Еровшин.
Татьяна предпочла промолчать.
– Прокрутим твою ситуацию, – предложил Еровшин. – Вы прописываетесь в этой квартире, а живете в новой. Но однажды я ухожу на пенсию, теряю возможность влиять на ситуацию, и в один прекрасный день вы с Вадиком – а к этому времени он может жениться, у него родится ребенок – решаете, что будет справедливо въехать в вашу квартиру, вы же здесь прописаны, а мы должны будем отсюда съехать. А не съедем, так нас вывезут с милицией.
– Ты же знаешь, я этого никогда не сделаю, – обиделась Татьяна.
– Не уверен, – возразил Еровшин. – Когда ты развелась со своим мужем, ты вышвырнула его из квартиры.
– Этого не было, – вскипела Татьяна. – Я предложила ему три варианта размена, он не согласился, тогда я разменяла квартиру принудительно.
– Себе хорошую двухкомнатную, а ему комнату в коммунальной квартире.
– Но я осталась с сыном, – возразила Татьяна. – Может быть, ты не знаешь, но у него снова трехкомнатная квартира.
– Почему же не знаю? Знаю. Кооперативная. Я ему помог деньгами.
– Почему ты ему должен был помогать? – возмутилась Татьяна. – Он для меня никто и звать никак.
– Во первых, ты разменяла его квартиру. Во вторых, он отец моего внука, и я хочу, чтобы у мальчика сохранились хорошие отношения с отцом.
– Я решаю, какие отношения будут с ним у Вадика, – отрезала Татьяна.
– Это будет решать Вадим, – заметил Еровшин. – Насколько я знаю, он это уже решил. У них замечательные отношения, и если ты попытаешься их испортить, ты испортишь отношения со мной.
– Это рассматривать как предупреждение?
– Да, – подтвердил Еровшин.
– Хорошо. Доведем этот диалог до конца. Я не понимаю, почему Людмила Ивановна должна иметь преимущества по сравнению с нами: с твоей дочерью, твоим внуком, твоими законными наследниками.
– Людмила Ивановна тоже станет законной наследницей. Она должна получить компенсацию за то, что выходит замуж за старика.
– Но ты не был старик, когда начал жить с ней. И вообще я поражена, как ты столько лет мог вести двойной образ жизни.
– Для разведчика двойной образ жизни – норма, – усмехнулся Еровшин.
– Но ты давно не разведчик. Ты нормальный аппаратчик.
– Подведем итоги, – спокойно прервал ее Еровшин. – Людмила переезжает в эту квартиру. И никакого объединения квартир делать не надо. Через пять шесть лет Вадим женится, квартиру Людмилы, она кооперативная, переведем на Вадима. Ты останешься в своей двухкомнатной. Вадим, если захочет, может продолжать жить здесь, во всяком случае, до конца учебного года ему не стоит переходить в новую школу.
– Замечательный разговор, – опомнилась Людмила. – Вот только меня не спросили, хочу я этого или не хочу.
– Ты хочешь того же, что и я, – ответил Еровшин. – В стратегических вопросах. В тактических у нас, конечно, могут быть расхождения. Я, например, хочу сейчас виски с содовой, – и Еровшин налил себе виски, – а ты, предположим, мороженого. Кстати, ты хочешь мороженого?
– Хочу, – сказала Людмила.
Еровшин посмотрел на Татьяну. Отец и дочь смотрели друг на друга. Первой опустила глаза Татьяна. Она выдержала паузу в несколько секунд и пошла на кухню за мороженым. Будет сражаться до конца, подумала Людмила, но я тоже не лаптем делана.
Людмила попробовала мороженого, посмотрела на часы и спросила Еровшина:
– Где у вас удобнее ловить такси?
– Ловить ничего не надо, – Еровшин снял телефонную трубку, набрал номер: – Это Еровшин, пожалуйста, машину по моему домашнему адресу.
Через пятнадцать минут Еровшин встал. Прощаясь, Людмила протянула Татьяне руку. Татьяна помедлила, но все таки протянула свою. Милость оказала, подумала Людмила и тихо попросила:
– Татьяна, не заводись. Нам дружить надо, или ты проиграешь...
Черная «Волга» уже стояла у подъезда. Водитель вышел и распахнул перед Людмилой дверцу. Она поцеловала Еровшина и села в машину.
– В конец Ленинского проспекта, – сказала Людмила.
– Я знаю, – ответил шофер и назвал улицу и номер ее дома.

* * *

Катерина въехала на территорию комбината, как всегда, рано.
Она любила это утреннее время, когда была в кабинете одна. Через полчаса соберутся главные специалисты. Она посмотрела на лист календаря, ее рабочий день еще вчера был спланирован почти без зазоров.
Ровно в десять в кабинет заглянула Аделаида и сообщила:
– Вам звонят с телевидения.
Катерина взяла телефонную трубку и услышала голос Рачкова:
– Катерина!
– Катерина Александровна, – поправила Катерина.
– Нам надо встретиться.
– Незачем нам встречаться.
– Я хочу видеть свою дочь.
– Это не твоя дочь.
– Это моя дочь. Она родилась в июне.
– И ты об этом вспомнил через двадцать лет?
– Я не знал об этом.
– Не знай и дальше.
– Я ее все равно увижу.
– Каким образом?
– Я приеду к тебе домой, я встречу ее в институте, я имею на это право. И я хотел бы с тобой это обсудить.
– Подожди. Я посмотрю свое расписание.
Он все равно придет, подумала она. Этот вопрос надо решить раз и навсегда.
– Хорошо, – сказала она. – Встретимся в пять часов, у меня будет минут двадцать.
– Где?
– Там же, где встречались в последний раз, двадцать лет назад.
– Ты имеешь в виду площадь Восстания?
– Я имею в виду скамейку на Суворовском бульваре напротив Дома журналистов.
– Очень романтично.
– Скорее прозаично. В четыре у меня встреча в министерстве на Новом Арбате, а от министерства до этой скамейки я дойду за пять минут. – И Катерина повесила трубку.
У нее все вдруг разладилось. Она раздраженно и сварливо отчитала главного бухгалтера, которая была не так уж и виновата. Оборвала работницу, которая пыталась перехватить ее во дворе. В министерстве нахамила новому начальнику главка (он пришел вместо Петрова), хотя он был не виноват – новый человек на новом месте многого еще не знал. Начальник главка стерпел ее ехидные замечания по поводу его компетенции, но наверняка запомнит все это и со временем ответит ей тем же хамством. Что это со мною случилось, подумала она с некоторой даже растерянностью и поняла: она не хочет встречи с Рачковым.
Пока шла до бульвара, несколько успокоилась. Ее поразило, что за двадцать лет здесь ничего не изменилось. Так же играли в шахматы старики, и вокруг них так же стояли пенсионеры, анализируя каждый сделанный ход. Может быть, это были те же старики, которых она видела двадцать лет назад, хотя те, наверное, уже умерли. Это были другие старики. Двадцать лет назад их не могло быть на бульваре, они еще были крепкими пятидесятилетними мужиками!
Один из стариков учил ходить внука. На одной из скамеек сидели две юные женщины и качали в колясках детей. Вполне возможно, что та девочка, которую двадцать лет назад здесь учил ходить дед, выросла, вышла замуж, родила дочку и качает ее сейчас, читая толстый журнал.
Их скамейка была занята молодой парой. Катерина вспомнила, как она просила Рачкова найти врача, который бы согласился сделать аборт. А тот отвечал, что это ее женские дела и что этим должна заниматься их поликлиника, она даже вспомнила его слова: «В конце концов, у нас самая лучшая и бесплатная медицина в мире». И как он побежал к троллейбусу и даже не оглянулся.
Рачков увидел ее сразу. Он курил и о чем то сосредоточенно думал. Был он в модном плаще. Красив, подумала Катерина. В таких влюбляются и двадцатилетние. На коленях Рачкова лежал букет роз. Удар нанесу сразу, решила она и, не здороваясь, спросила:
– Ты сегодня один? Без мамы?
– Мама умерла восемь лет назад, – ответил Рачков.
– Извини. И давай закончим этот разговор. Собственно, мы его закончили двадцать лет назад.
– Я хочу видеть свою дочь. – В сказанном было столько решимости, что Катерина растерялась.
– Поздно спохватился. Какая она тебе дочь? Ты ее не воспитывал. Встретив, даже не узнаешь.
– Да, я виноват, – согласился Рачков. – Да, я был глупый, молодой. Если бы ты мне сообщила, что родилась дочь, может быть, все было бы по другому.
– Ничего по другому не было бы!
– Девочке нужен отец, – заявил Рачков.
– Девочке? – Катерина рассмеялась. – Девочка скоро выходит замуж.
– Откуда у тебя такая ожесточенность?
– От жизни.
– Ты ведь всего добилась.
– Да, – согласилась Катерина. – Кое чего добилась благодаря тебе.
– Здесь то я ни при чем, – возразил Рачков.
– Именно благодаря тебе, – подтвердила Катерина. – Я тебя и любила, и ненавидела. Мне хотелось доказать в первую очередь тебе, что не важны никакие богатые родственники, что я могу добиться всего сама. Я мечтала закончить институт, получить квартиру. Я этого добилась. Не сразу, конечно. Когда я получила квартиру, у меня был соблазн позвонить и пригласить в гости тебя и твою маму. Чтобы вы увидели, как вы ошиблись. А потом я про тебя забыла. Был когда то Рудольф Рачков, красивый парень с телевидения, мало ли что было и прошло. И хорошо, что я тогда не вышла за тебя замуж. Бог ли, судьба ли уберегли меня, но я прожила замечательную жизнь.
Она хотела сказать, что благодаря тому, что не вышла замуж, наконец то встретила мужчину своей жизни. Но не сказала – а вдруг это его ожесточит, тогда уж наверняка он захочет встретиться с Александрой отдельно или придет к ним домой, когда там будет Гога. Она попробовала представить себя на месте Гоги, который узнает, что когда то, двадцать лет назад, она уже обманула одного парня, представилась дочерью академика, а теперь обманула и его, разыграв роль работницы с химкомбината. Я бы на его месте решила, что эта женщина патологическая лгунья. Но я всегда хотела, чтобы как лучше, я не очень решительная. Насчет нерешительности не пройдет. Рачков наверняка уже узнал, как я расправилась с директором комбината и села на его место. Да и не только с директором.
Что же делать, что делать, думала Катерина. Мне нужно совсем немного времени, чтобы все рассказать Гоге. Рассказать все, ничего не утаивая. А сейчас пусть Рачков думает, что все может устроиться по хорошему, почти по семейному. Гога приезжает завтра, он наверняка сегодня вечером позвонит, завтра я его встречу и сразу все расскажу.
– Хорошо, – согласилась Катерина. – У меня до конца недели много дел. Позвони в воскресенье. Но не думаю, что Александра обрадуется твоему появлению через двадцать лет. – Катерина, не прощаясь, встала и пошла по бульвару, шоферу она сказала, чтобы он ее ждал у кинотеатра «Повторный». Она не хотела, чтобы хоть кто нибудь знал о ее встрече с Рачковым.
Вечером Гога не позвонил. Утром Катерина уехала на комбинат. После пяти она была уже дома. Она поставила телефон рядом с собою. Гога позвонил ровно в семь вечера.
– Где ты? – спросила Катерина. – Я к тебе приеду.
– Я звоню из автомата рядом с твоим домом.
– Поднимайся быстрее!
Катерине казалось, что время остановилось. Наконец она услышала шум поднимающегося лифта. Лифт остановился на ее этаже. Но в дверь не звонили. Наверное, соседи, подумала она, и тут раздался звонок. Катерина распахнула дверь. Гога вошел с поднятыми руками. В одной сверток, перевязанный шелковой лентой, в другой большой букет астр.
Катерина обняла его и целовала, целовала, целовала, а он так и стоял с поднятыми руками. Катерина отпрянула, увидела его нелепую позу, рассмеялась, взяла цветы, сверток.
– Это вам с Александрой, – сказал Гога.
– Есть хочешь? У меня все готово.
– Хочу. – Гога снял свою кожаную куртку, повесил ее.
Катерина отметила белизну рубашки, она даже почувствовала запах крахмала. Ботинки сверкали, на брюках безукоризненная складка, ремень из хорошей кожи.
– Сполосну руки, – сказал Гога.
Катерина бросилась за свежим полотенцем, и, когда он закончил мытье рук, она с поклоном подала полотенце.
Гога покосился на нераскрытый сверток, и Катерина поняла, что ему очень хочется, чтобы она развернула его.
– Я сейчас, – заспешила Катерина. – Очень хочется посмотреть, – и начала развязывать ленту. В свертке было два футляра: один побольше, другой поменьше.
– Это тебе, – Гога показал на футляр побольше.
Катерина открыла футляр. На черном бархате лежало янтарное ожерелье.
– Изумительно! – произнесла она. – Я никогда такого не видела.
– Авторская работа, – сообщил Гога.
– Потрясающая работа! Такое могла подобрать только женщина.
– Извини, художник – мужчина. К сожалению, лучшие творцы, портные и ювелиры – всегда мужчины.
Катерина открыла второй футляр. Это тоже было янтарное ожерелье, но из шлифованного янтаря.
– Я сволочь, – призналась Катерина. – Мне нравятся оба.
– Ты можешь выбирать. Но когда я был в мастерской художника, то попросил его подобрать для молодой женщины и для юной.
– Я, конечно, юная?
– Ты юная, молодая, красивая, умная.
Катерина обняла его, поцеловала, но он не отпускал ее:
– Когда придет Александра?
– После восьми обещала.
Гога посмотрел на часы.
– У нас есть время, – прошептала ему на ухо Катерина.
Он поднял ее на руки и внес в комнату.
Уходя на работу, Катерина застелила чистое белье и не стала складывать тахту, в последние дни тахта то с трудом раскладывалась, то с трудом складывалась. Гога, увидев тахту, процитировал:

Постель была расстелена,
И ты была растеряна...

– Нисколько. Это про других. – Катерина сбросила платье.
Он смотрел, как она раздевается, и она не стеснялась его. Катерина легла, закрыла глаза и забыла про все.
Они уже лежали рядом, приходя в себя, когда Катерина услышала шум и стук двери лифта.
– Это может быть Александра! – Катерина вскочила, набросила платье, свернула белье, попыталась сложить тахту.
Она не складывалась. Гога успел одеться и стал ей помогать. Тахта не складывалась.
Тогда он с силой рванул ее, что то хрустнуло, и тахта сложилась.
– Сломал, – прошептала Катерина.
– Сам сломал, сам и починю, – так же шепотом ответил Гога.
Они сели на тахту. Катерина слышала, как открылась дверь квартиры.
– Мать? Ты дома? – спросила Александра.
– Я дома. Георгий Иванович приехал.
Они сидели на тахте, Катерина бросилась к телевизору, включила его.
– Заходи, – позвала Катерина. – Мы с Георгием Ивановичем телевизор смотрим. – Но, к ее ужасу, на экране возникла сетка настройки.
– Со мной Никита. Я его провожу и скоро вернусь.
Они прислушались – в передней явно шла перебранка.
– Меня не надо провожать, – возражал юношеский, еще ломкий голос.
– Нет, надо! Я поеду с тобой.
– Никуда ты не поедешь! Пропусти меня, – требовал юноша. – Не пропустишь, я применю силу.
– Пожалуй, требуется мое вмешательство, – сказал Гога и вышел в переднюю, где стоял невысокий, худой парнишка, недавний школьник.
– Это Никита, – представила его Александра.
– Георгий Иванович, – представился Гога и спросил: – Куда едем?
– Никуда, – отрезала Александра.
– Правильно, – ответил Гога. – Уже поздно. Поедешь завтра.
– До свидания, Георгий Иванович.
Никита направился к двери, но Гога его перехватил:
– Подожди пять минут в кухне, пока я ее изолирую, – подтолкнул Никиту на кухню и закрыл за ним дверь.
– Я поеду с тобой, – сказал он Александре, – только объясни, в чем дело?
– Его бьют, – выговорила Александра.
– За что?
– За меня.
– Объясни коротко и внятно.
– Я раньше дружила с Валеркой Копыловым. Даже и не дружила, так, несколько раз целовались, а потом в меня влюбился Никита.
– А ты?
– И я тоже. Я его очень сильно люблю. Так теперь Копылов с ребятами его бьют. Подкарауливают, всячески издеваются, требуют, чтобы он от меня отказался.
– А он?
– Он не отказывается. Ходит с синяками.
– Молодец! Ты думаешь, его и сегодня подкараулят?
– Обязательно. Они видели, что он меня поехал провожать. Их пятеро. Все ребята здоровые. Я хотела в милицию сообщить. Мама запретила, говорит: не вмешивайся, сами разберутся. А как разобраться? Он один, а их пятеро.
– Значит, и он должен взять четверых, чтобы и их было пятеро.
– Их боятся все.
– А ты с Копыловым этим объяснилась?
– Конечно. Я сказала, что не люблю его и никогда не любила. А они все равно подкарауливают Никиту. Пятеро на одного. Это подло!
– Ну, пятерых мы сразу не найдем. Но я, Васек...
– Васек – это хорошо, – обрадовалась Александра. – Он такой здоровый!
– Никита, – перечислял Гога. – Уже трое...
– Я, – предложила Александра.
– И ты, конечно, – согласился Гога. – Но ты у нас будешь в резерве главного командования.
Из своей комнаты вышла Катерина.
– Давайте ужинать, – предложила она.
– Давайте, – согласился Гога. – Никиту тоже надо покормить.
– Конечно, – сказала Катерина, прошла в кухню и сказала Никите: – Я через десять минут позову вас всех, посидите пока у телевизора.
Никита вышел в переднюю, тихо надел куртку. Александра осторожно открыла дверь.
Чтобы не привлекать внимания шумом лифта, они побежали вниз по лестнице. Гога за ними едва поспевал.
– Подождите! Я позвоню из автомата. Двушка у кого есть?
– Десять копеек, – Александра протянула монету.
– Ищи двушку, – сказал Гога, – гривенник жалко.
– Гога, – сказала Александра, – мы идем защищать честь и достоинство человека, а это дорого стоит.
– Тоже верно, – согласился Гога и направился к телефонной будке, взяв десять копеек.
Александре показалось, что он разговаривает долго и что то у него не получается.
– Через двадцать минут Васек нас будет ждать у метро «Речной вокзал», – сказал Гога, выйдя из будки.
– Откуда он поедет? – спросила Александра.
– Он на машине.
Когда они подошли к метро, Васек их уже ждал. Никита с уважением посмотрел на огромного Васька.
– Сколько их? – спросил Васек.
– Пятеро, – ответила Александра.
– Значит, так, – решил Васек. – Мы с Гошей берем на себя четверых, ты, Никита, скуешь одного. Повисни на нем, чтобы он у нас под ногами не болтался.
– А я? – спросила Александра.
– Ты будешь в засаде, – решил Васек, – и выйдешь для объявления ультиматума о безоговорочной капитуляции.
И они двинулись к дому, где жил Никита.
– Кто он? – шепнул Никита Александре.
– Полковник.
При подходе к дому Васек произвел перегруппировку. Теперь впереди шел Никита, за ним – Васек и Гога, за ними – Александра.
Никита вошел во двор, его тут же схватили за руки двое, и уже подходили еще трое. Ребята были плотные. Они встали кругом. Один толкнул Никиту, он налетел на другого, тот отшвырнул Никиту следующему. Мальчишку перебрасывали, как мяч, по кругу.
Васек вышел из темноты:
– Ребята, а это нехорошо, – пятеро на одного.
– Я согласен, это нехорошо, – подтвердил Гога.
– Деды, – усмехнулся Копылов (он был самым мощным и высоким), – уходите и будете здоровыми и счастливыми, или...
– Что – или? – спросил Васек.
И тут же получил удар в пах, но успел среагировать, перехватил ногу Копылова, вывернул ее. Ребята оказались спортивными: наверняка занимались боксом, а может быть, и модным каратэ. Но и Васек и Гога выросли в московских дворах, имели боевой опыт в драках – и один на один, и вдвоем против разъяренной кодлы с чужой территории, которая применяла в драке и ножи, и кастеты.
Васек прямым правым отключил вскочившего Копылова, и тот стал оседать.
– Ты полегче, – попросил Гога Васька. – Они еще хлипкие.
– Пригнись!
Гога едва не пропустил удар, поймал руку нападающего, присел и перебросил его через себя. Никита вцепился в одного из ребят, тот бил с остервенением, стараясь ребром ладони попасть по почкам, но Васек с высоты своего роста опустил кулак на голову Никитиного противника, и тот сел на асфальт. Теперь все пятеро были побеждены.
– Ладно, – злобно пробормотал Копылов, – до следующей встречи.
– Ребята, не надо, – предупредил Васек, – если вы соберете весь микрорайон, я приведу сюда Кантемировскую дивизию. Давайте каждый заниматься своим делом: среди вас медики – должны лечить, а не калечить, это моя профессия – калечить.
И тут из арки вышла Александра.
– До свидания, Никита. – Она подошла к Никите и поцеловала его. – Ребята, – произнесла она нежно, – считайте это разминкой, но если кто то когда то хоть одним пальцем – заранее вызывайте «скорую помощь» из Склифа. В следующий раз вы так легко не отделаетесь.
Они подождали, пока Никита войдет в подъезд, и пошли к машине Васька.
– Вас довезти? – предложил Васек.
– Мы прогуляемся, – ответил Гога.

0

26

* * *

Александра и Гога шли по вечерней Москве.
– Гога, мы маме об этом расскажем?
– Не надо.
– Но мне очень хочется рассказать. Меня всю так и распирает.
– Не надо.
– Но ведь вы поступили как настоящий мужчина.
– Я поступил как нормальный мужчина, – возразил Гога. – Если надо защищать, мужчина должен защищать. Это нормально. Ты же не будешь хвалить женщину, которая постирала белье и сварила обед. Это нормально.
– Но мама говорит, что надо хвалить. Человеку это приятно, а женщине особенно приятно. Когда меня за что нибудь хвалят, у меня настроение улучшается, я сразу становлюсь добрей.
– Пожалуй, вынужден согласиться, что твоя мать права. По моим наблюдениям, она очень неглупая женщина.
– По моим тоже, – Александра улыбнулась. – Гога, а почему вы не стали учиться дальше? Вы могли бы стать руководителем.
– А что, разве все должны быть руководителями?
– Ну не все, конечно, – согласилась Александра. – Но это дает личности возможность реализовать себя с наибольшей полнотой. Вот мама, например.
– А что мама?
– Мама так считает, – нашлась Александра.
– Я думаю, единого решения здесь нет, – не согласился Гога. – Кому этого хочется, тот пусть будет, но ведь этого не всем хочется.
– Я думаю, этого всем хочется, – возразила Александра. – Все хотят быть знаменитыми, все хотят, чтобы их уважали, все хотят иметь больше, чем имеют, только не все в этом признаются.
– Давай разберем возможности, – предложил Гога. – Возьмем директора нашего института. Кстати, мы с ним в одном классе учились. Ты думаешь, он ест не тот хлеб, что и я? Или не ту колбасу? Или дышит не тем воздухом, что и я? Или живет с какими то особенными женщинами? С женщинами, правда, кому как повезет. А если ты ее любишь, то твоя женщина лучше всех женщин мира. Какие еще возможности? Его увозят на машине, а я езжу на автобусе и метро. Так у него уже был инфаркт, а у меня нет. Знаменит ли он? Ну, его все знают в нашем институте, но ему далеко до Чарли Чаплина – того весь мир знает. Главное, Александра, не в этом, главное – быть счастливым.
– А что такое счастье?
– Счастье – это свобода и уважение. Счастье – это когда ты можешь то, чего не могут другие.
– Не понимаю.
– Объясняю: вот есть такой парень в балете – Марис Лиепа. Он может то, чего не могут другие. И что бы о нем ни говорили, он может, а другие – нет. Спортсмен поднимает штангу в пятьсот килограммов. Он это может, а другие – нет. Я слесарь, механик, токарь, специалист по точной механике. То, что я могу, другие не могут. У меня приятель Мишка Линьков. Он – закройщик экстра класса. К нему очередь на три месяца. Его очень уважают, у него большие возможности, он никем не руководит, и он счастлив.
– Вас послушать, так не надо и в институт поступать, – возразила Александра. – За три месяца выучилась на портниху – сиди и шей.
– И не надо поступать, – подтвердил Гога. – Если у тебя есть призвание к портновскому делу, сиди и шей. И будешь счастлива. Вот ты Никиту любишь?
– Люблю, – призналась Александра.
– А вот он не станет инженером, а будет простым таксистом, ты что, его любить будешь меньше?
– Конечно, не меньше, – согласилась Александра, – но инженер как личность все таки интереснее.
– У нас инженеров почти два миллиона. Думаешь, они все личности? Личность – товар штучный.
Александра рассмеялась.
– Ты чего? – удивился Гога.
– Ничего. Мне с вами очень интересно. Так выходит – вы счастливый человек?
– Я – счастливый, – подтвердил Гога. – Я люблю свою работу, своих друзей, Москву, твою мать. Кстати, твоя мать тоже не достигла чего то сногсшибательного. Ну и что, если она простая работница? Я от этого ее люблю совсем не меньше.
Александра посмотрела на Гогу. Он улыбнулся ей.
Катерина их встретила молча.
– Мамочка, не сердись, мы просто прогулялись, – сообщила Александра.
– Вот сейчас об этой прогулке вы и расскажете.
– Только без допроса с пристрастием, – попросил Гога.
– Это решу я, – отрезала Катерина. – Мой руки, и пошли ужинать.
Гога зашел в ванную, из за прикрытой двери он не слышал, о чем говорили Александра и Катерина, но, когда он сел к столу, ему не понравилось окаменевшее лицо Катерины.
– Этого не надо было делать, – произнесла Катерина.
– Не понял, – сказал Гога.
– Я ей все рассказала, – призналась Александра. – Я от мамы ничего не скрываю, мы с ней как подруги.
– Так вот, как подруге, как уже взрослой подруге, я тебе скажу следующее: женщина свои проблемы должна решать сама, без привлечения кулачных бойцов. Кулачная расправа – не выход, ударить можно и словом. Это иногда больнее.
– А если слов не понимают? – возразила Александра.
– Значит, плохо объяснила, значит, дала повод думать, что может быть и по другому. Если любишь Никиту, зачем кокетничаешь с Копыловым? Возражений не принимаю, потому что я это видела сама.
И тут зазвонил телефон.
– Это тебе, – кивнула Катерина Александре. – Какой то идиот уже звонил дважды и вешал трубку.
Александра сняла телефонную трубку.
– Опять повесили, – сообщила она и вернулась к столу.
Но Катерина не могла остановиться. Она повернулась к Гоге.
– Но как мог ты, взрослый мужчина! Теперь эти мальчишки будут думать, что прав тот, кто сильнее.
– Нет, – спокойно возразил Гога. – Теперь они будут думать, что против любой силы всегда могут найтись силы, более мощные.
– Тогда, – резко сказала Катерина, – в будущем, уж будь любезен, без моего разрешения силовые методы не применять.
– Но тогда и ты учти на будущее, – тихо и медленно произнес Гога, – если еще раз ты когда нибудь позволишь себе разговаривать со мною в таком тоне, то я здесь больше никогда не появлюсь. Заодно уж знай, что решать я всегда буду сам, и вообще запомни, что старшим в доме буду я. На том простом основании, что я мужчина и вся ответственность за вас теперь на мне.
– Мать, – заметила Александра, – пока я не вышла замуж и за меня никто другой не взял ответственности, я согласна.
– Прости, – сказала Катерина Гоге. – Я так за тебя переволновалась, ведь тебя же могли избить. Прости, я больше не буду.
– Пожалуйста, – попросил Гога, – никогда не повышай на меня голоса. Когда на меня повышают голос, я зверею.
– Не буду. Я всегда тебе буду улыбаться.
– Ну, всегда не надо, – смутился Гога.
– Не надо всегда, – согласилась Катерина. – От улыбок появляются морщины.
И тут позвонили в дверь.
– Это только к тебе, – сказала Катерина. – Я никого не жду.
Александра пошла открывать дверь.
– Здравствуйте, – услышали Катерина и Гога мужской голос в передней. – Я к Катерине Александровне, а вы Александра?
– Да, я Александра. Проходите. Мы ужинаем.
Александра и Рачков вошли на кухню. В руках у Рачкова был букет из трех астр – такие продавали в переходах метро, и коробка конфет.
– Здравствуйте, – сказал Рачков.
– Здравствуйте, – ответил Гога. Катерина промолчала.
– Катерина Александровна, – обратился Рачков, – вы меня представите или мне представиться самому?
– Это Рачков, – произнесла наконец Катерина – Родион Петрович, телевизионный оператор из Останкино. Мой давний знакомый. Настолько давний, что, встретив, не узнал.
– Но, может, это не его вина, – предположила Александра. – Может быть, ты так изменилась?
– Ну, не настолько, чтобы не узнать...
– Фактор неожиданности, – объяснил Рачков. – Я и предположить не мог, что вы достигли таких высот.
Катерина смотрела на Рачкова, но ничего не отвечала. Пауза затягивалась.
– Может быть, коньячку? – предложил Гога.
– С удовольствием, – ответил Рачков.
Гога достал коньяк. Рачков посмотрел на этикетку.
– Армянский. Лучшие коньяки – армянские, – сказал Рачков.
– Это легенда, – заметил Гога. – В Армении есть и хорошие, и плохие коньяки. В Грузии есть очень хорошие коньяки и в Азербайджане тоже.
– Мусульмане не могут делать хорошие вина, у них нет традиции, – снисходительно пояснил Рачков.
– Традиции – это хорошо, – сказал Гога. – Но есть еще и передовые технологии.
Катерина слушала мужчин и лихорадочно соображала, что она должна сделать сейчас, в эти минуты, иначе будет поздно. Рачков обязательно заговорит о передаче, о телевидении, тема хорошего и очень хорошего коньяка быстро исчерпается. И он вспомнит, как снимал ее на галантерейной фабрике и сейчас, на комбинате. Единственный выход – попросить его уйти, может быть, выгнать, но Гога тоже может уйти с ним. И Рачков ему все расскажет. Надо что то предпринять, думала Катерина, хотя почему она должна что то скрывать? Раньше боялась признаться, что она простая работница, а сейчас – что директор комбината. Она отвлеклась и не услышала вопроса Рачкова. Все смотрели на нее и ждали ответа.
– Что? – спросила Катерина.
– Вам понравилась передача? – переспросил Рачков.
– Да, – односложно ответила Катерина, пытаясь придумать, куда бы повернуть разговор от телевидения.
– Мне очень понравилась, – добавила Александра, – особенно когда оператор подсмотрел, как женщины поспешно подкрашивают губы, чтобы быть в кадре красивыми. Мать, по моему, была суховатой и очень напористой.
– Вы не правы, – возразил Рачков, – Катерина Александровна была просто прелестна.
– Какая передача? – удивился Гога. – Тебя что, снимали на телевидении?
– Да ерунда! – отмахнулась Катерина.
– Почему же ерунда? – возразил Рачков. – Передача отмечена как лучшая на неделе. Я был на летучке. Вы очень понравились нашему руководству. А главный редактор, выступая, назвал вас образцом современного руководителя. Уже решено сделать о вас документальный фильм. У вас замечательная биография – от простой работницы – до директора комбината...
– Кто директор то? – не понял Гога.
– Катерина Александровна, конечно, – объяснил Рачков.
Гога посмотрел на Катерину, она опустила глаза.
– Да, конечно, – сказал Гога и спросил у Рачкова: – А вы давно на телевидении работаете?
– Скоро серебряный юбилей буду отмечать.
– Значит, вы у самых истоков стояли? – заинтересовалась Александра.
– Ну, не то чтобы у самых, но тем не менее вовремя разглядел, что телевидению принадлежит будущее. А со временем оно просто перевернет жизнь человечества. Не будет газет, журналов, книг, кино, театра...
– А что же будет? – удивилась Александра.
– Телевидение. Одно сплошное телевидение!
– Газеты, может быть, – согласилась Александра. – Кино тоже, все сейчас смотрят фильмы по телевидению и, у кого есть, на видео. Но литература?! Никогда!
– А вот вспомните мои слова через двадцать лет!
– Через двадцать лет все будет по другому. Это уже будет двадцать первый век! – Александра грустно улыбнулась. – Я уже старая буду.
– Это дурацкое недоразумение, – Катерина положила свою руку на руку Гоги. – Я тебе потом все объясню.
– Конечно, конечно, – пробормотал Гога.
– А вы были когда нибудь на телецентре? – спросил Рачков Александру.
– Нет, конечно.
– Приходите завтра же.
– А как?
– Я закажу пропуск.
– Что то я себя паршиво чувствую, – сказал Гога, вставая. – Пойду домой, лягу спать пораньше.
– Останься, – Катерина тоже встала. – Нам надо поговорить.
– Поговорим, поговорим, – пообещал Гога.
Катерина перекрыла дверь кухни.
– Я тебя никуда не пущу.
– У нее сегодня плохое настроение, – объяснил Гога Рачкову, отодвигая Катерину в сторону. – С нею в данный момент лучше не связываться. Пока.
– Останься, – попросила Катерина.
– Не могу, – ответил Гога. Катерина услышала, как хлопнула дверь.
Надо его задержать, подумала она, но у нее не было сил броситься вдогонку. Катерина села и, ни к кому не обращаясь, произнесла:
– Он больше не придет. Он больше никогда не придет.
– Извините, я чего то не понимаю. Кто этот человек?
– А разве ты когда нибудь и что нибудь понимал? Господи, откуда ты взялся? Ты приносишь мне одни несчастья!
– Да что я сделал то? – недоумевал Рачков.
– Мам, я тоже ничего не понимаю, – опешила Александра.
– Я тебе сейчас все объясню, – пообещала Катерина. – Кстати, познакомься с этим джентльменом.
– Я уже познакомилась с Родионом Петровичем.
– Ты еще раз познакомься. Это твой отец!
– Как отец? – не поняла Александра. – Он же погиб еще до моего рождения.
– Да нет, как видишь, жив, здоров и довольно упитан. – И обратилась к Рачкову: – А теперь уходи и близко не подходи к моему дому. А Александре я расскажу все как было.
– Только – как было, – предупредил Рачков. – Что не я обманул, а меня обманули. И что от меня скрыли рождение дочери.
Александра с изумлением посмотрела на мать.
– Быстро уходи, – предупредила Катерина Рачкова и взяла со стола нож.
– Вы сегодня действительно в плохом настроении. – Рачков встал, наклонил голову. – Я надеюсь на продолжение разговора и на следующие встречи.
Катерина молча закрыла за ним дверь, прошла в свою комнату, легла на тахту и укрылась пледом. Она слышала, как в комнату вошла Александра, как подсела к ней.
– Поговорим? – предложила Александра. – Может, тебе легче станет.
– Завтра, – попросила Катерина и почти мгновенно уснула.

* * *

Утром она проснулась за несколько секунд до того, как зазвонил будильник. Она не стала будить Александру. На улице было холодно, трава на газонах покрылась инеем. Через два дня ноябрьские праздники, вспомнила Катерина. Она любила этот праздник. Обычно с самого утра включала телевизор – шли концертные программы. В основном почему то пели и танцевали дети. Потом показывали Красную площадь. Войска, построенные для парада. Она любила смотреть парады.
Катерина вышла из дома, открыла машину, отключила сигнализацию, завела двигатель. Надо бы прогреть, подумала она, температура минусовая, но прогревать не стала, а резко тронулась с места, вырулила на шоссе, на одном из перекрестков проскочила на красный свет, чего никогда раньше не делала.
На комбинате был короткий день. Обычно перед праздником она звонила знакомым, друзьям, начальникам управлений министерств, с которыми была связана по работе, в Моссовет, в горком партии. Список она составила заранее. В списке было почти сорок телефонных номеров. Она отложила список и никому не стала звонить.
Обычно Катерина заходила в отдел главного технолога, свой бывший отдел, поздравляла, женщины резали торт, мужчины открывали бутылки с вином. Праздник отмечали во всех отделах и цехах. Катерина сказала Аделаиде, что неважно себя чувствует, подарила ей заранее купленную коробку конфет и уехала с комбината. Но дома делать было нечего – Александра придет поздно. Катерина притормозила у телефона автомата и позвонила Тихомировым, вспомнив, что академика должны были выписать из больницы. Трубку взяла Изабелла.
– Уже дома, – сообщила она. – Может, заедешь? Его только на праздники отпустили. Сразу после ноябрьских заберут на операцию. Он очень боится.
– Я могу сейчас приехать, – предложила Катерина.
– Приезжай, – обрадовалась Изабелла.
В гастрономе на первом этаже высотки Катерина купила дорогой французский коньяк, огромную коробку конфет.
Катерина вошла в квартиру, обнялась с Изабеллой, поцеловала академика. За последние годы он усох и превратился в старика.
– Ты давно не смотрела карту Тихомировых? – спросил академик.
– Давно. Лет пять.
Они прошли в кабинет. Лист картона за многие годы пожелтел и выцвел, но академик цветными фломастерами подновил его. Катерина нашла свой кружок. В нем было записано: К.Тихомирова – директор, депутат. Кружок был обведен красным фломастером. Академик ввел новую классификацию. Достигшие руководящих высот и званий были в красных кружках, не достигшие – в синих, дети – в зеленых. От красного кружка Катерины шла стрелка к зеленому, куда была вписана Александра. На картоне было уже больше сотни кружков и только пять красных, в их число входили академик и Катерина. Академик расспросил о министерстве, о комбинате и ушел в свой кабинет.
– Надо привести свои дела в порядок, – объяснил он. – Операция – как бой на фронте, никогда не знаешь, чем закончится.
– Операция пустяковая, – утешила его Катерина. – Миллионы мужиков через нее проходят.
– Будем надеяться, – бодро произнес академик, а на глаза его навернулись слезы.
Боясь показаться слабым и беспомощным, он поспешно вышел.
– Боится, – вздохнула Изабелла. – И я боюсь. У него же диабет.
– А что анализы? – спросила Катерина.
– Плохие...
Катерина открыла коньяк, они с Изабеллой выпили.
– Министр звонил, – сообщила Изабелла.
– Мне показалось, что он хотел бы с тобой встретиться, – сказала Катерина.
– А мы встретились. Пообедали в ресторане. Но это все в прошлом. А что у тебя? С Петровым не помирилась?
– Нет.
– Людмила звонила, рассказывала, что у тебя кто то появился.
– Появился и исчез.
– Не упускай! Тебе же на следующий год тридцать девять. А сорок лет – бабе век. Это народная мудрость.
– Ну а в сорок пять – баба ягодка опять.
– Это утешение для слабых. Я давно заметила: русские пословицы в основном предупреждающе беспощадные, но есть и для утешения.
– Какие?
– «Семь бед – один ответ» – это утешительная, а «жене спускать – добра не видать» – это предупредительная. «Хоть бы в щеку бил, да щегол был» – это утешительная. Я об этом когда то даже диссертацию хотела писать. Если сама виновата – в ногах валяйся, проси прощения. Мужики отходчивы.
– Попробую, – сказала Катерина и подумала, что она и попробовала бы, да не знает как. Поехала бы к нему, но куда ехать, она не знала ни его адреса, ни даже фамилии... Не обращаться же в справочную: пожалуйста, адрес Георгия Ивановича. Фамилия? Не знаю. Год рождения? Не знаю. От сорок второго до сорок шестого. Таких тысяч сто на Москву наберется. Половину отбросить на стариков и младенцев – пятьдесят тысяч. В год можно проверить тысячу адресов. Пятьдесят лет искать. Катерина верила в единственное: он сам позвонит. Не сразу. Не сегодня. Вероятнее всего, в праздничные дни. Позвонит и поздравит. Это же хороший повод позвонить. Она бы таким поводом обязательно воспользовалась.
– Недавно Родион появился, – сообщила Катерина.
– Кто такой?
– Ну, Рудольф, Сашкин отец. С телевидения. Передачу про меня он снимал.
– Как интересно! – Изабелла наполнила рюмки. Катерина отметила, что коньяка в бутылке осталось совсем немного.
– Расскажи, как встретились?
– Никак. Он меня вначале не узнал.
– А потом? У тебя что то шевельнулось? Ты же была в него влюблена.
– Ничего. Нормальный московский стареющий плейбой. Красивый, правда, еще.
– А может, попробуешь?
– Не могу. Я даже не думала, что он такой глупый.
– Умных мужиков не так и много, – заметила Изабелла.
– Министр умный.
– Этот – да, – согласилась Изабелла.
– Академик умный.
– Не очень, – не согласилась Изабелла. – Хороший, скорее. И хваткий. Если честно, я тебя не очень понимаю. Ты же всегда в заводских коллективах работала, кругом – мужики. Ты красивая, с хорошей фигурой. Ты что, принца ждала?
– Я ничего не ждала. Все некогда было. Сначала училась, потом по должностям шла. На их освоение время требовалось. А на любовь нужно иметь свободное время.
– Не так уж и много надо времени, – возразила Изабелла и почти шепотом сказала: – У меня любовник появился. Молодой, жадный, из меня деньги тянет. Я ему водку покупаю, обед готовлю. Он приходит, выпивает, обед съедает и трахает меня, даже не снимая ботинок.
– Зачем тебе это надо?
– Затем, что у меня этого уже скоро не будет, даже за деньги. Мне скоро шестьдесят.
– Еще не вечер, – возразила Катерина. – Я недавно была в клубе знакомств – называется «Кому за тридцать».
– Расскажи! Женщины моего возраста есть?
– Немного, – честно ответила Катерина.
– Вот видишь, – Изабелла грустно улыбнулась. – У меня все кончается. Не упусти ты своего.
– Но это не самое главное, – возразила Катерина. – Есть работа, друзья, дети.
– Но у меня и этого нет, – вздохнула Изабелла. – Ни работы, ни детей. Я всегда была только женщиной. А теперь и это заканчивается. – Изабелла попыталась встать, но не смогла. Катерина подняла ее и повела в спальню, чувствуя, что и сама нетвердо держится на ногах.
Она уложила Изабеллу в постель. У нее кружилась голова, и она легла рядом с Изабеллой. В спальню заглянул академик:
– Напились, что ли?
– Напились, – подтвердила Изабелла. – Напейся и ты.
– Вы мне не оставили!
– Возьми в баре.
– Не буду. Мне нельзя.
– Можно, – сказала Изабелла. – Уже можно. Тебе уже все можно.
– Объясни, – потребовал академик.
Но Изабелла уже уснула. Катерина проснулась около двенадцати ночи. Позвонила Александре.
– Мама, что случилось? Я уже всех обзвонила. Мамочка, приезжай скорей. Я уже решила морги обзванивать.
– Я жива. Никто не звонил?
– Гога не звонил.
– А кто звонил?
– Родион Петрович.
– Ты его послала?
– Пока нет. Отложила до твоего правдивого рассказа.
– Приеду – расскажу.
Катерина сварила себе крепкого кофе, выкурила сигарету. Изабелла продолжала спать. И академик спал в своем кабинете, укрывшись старым пледом.
Катерина тихо вышла. Ехала она нормально, со средней скоростью, зная по опыту, что милиция в основном обращает внимание на тех, кто едет или слишком быстро, или слишком медленно.
Подъехав к дому, посмотрела на свои окна – в них горел свет. А вдруг он пришел, подумала Катерина. Ее встретила сонная Александра.
Катерина сбросила плащ и прошла в свою комнату. Александра обиженно заметила:
– Когда задерживаешься, надо звонить.
– Ты звонишь, когда задерживаешься?
– Я тебя не понимаю.
– Я тоже, – ответила Катерина. Александра села рядом с ней и ужаснулась:
– От тебя пахнет водкой!
– Коньяком, – ответила Катерина.
– Ты вела машину в таком состоянии?
– Нет, машина меня вела.
– А почему ты хамишь?
– Я отвечаю, как обычно отвечаешь ты.
– Может быть, поговорим? – предложила Александра.
– Я не хочу.
– А я хочу услышать о своем отце.
– Он не твой отец.
– Но ты же сама меня с ним познакомила.
– Это он хотел, чтобы я познакомила его с тобой.
– А ты что, не уверена, что он мой отец?
– Я уверена в противоположном.
– Ты не хочешь со мной разговаривать?
– Ты сегодня очень проницательна.
Обиженная Александра ушла в свою комнату. Утром Катерина не встала. Впереди было три дня праздников. Ей стало все безразлично. Она подумала, что надо позвонить парторгу и уточнить, нет ли проблем с рабочими на праздничную демонстрацию. Раньше те, кого выдвигали на демонстрацию, считали это честью для себя, а в последние годы рабочие отказывались идти, возникали конфликты. А, пусть разбираются сами, равнодушно подумала она и снова заснула.
Александра тоже спала, встала к полудню и обнаружила, что мать спит и завтрак не приготовлен. Она, помня вчерашний разговор, сказала весело и заботливо:
– Доброе утро, мамочка! Мы будем завтракать?
– Я не буду, – буркнула Катерина.
– А что бы поесть? Холодильник пуст. Нет даже яиц.
– Сходи купи, – ответила Катерина. – Извини, я хочу спать.
Сквозь сон Катерина слышала, как Александра раздраженно гремела посудой на кухне, потом сильнее, чем обычно, хлопнула дверь.
Катерина засыпала, просыпалась от телефонных звонков, ее поздравляли знакомые и подчиненные. Она благодарила, поздравляла в ответ и вешала трубку. Она ждала, что позвонит Гога, но он не звонил. Может быть, уехал за город? А если он никогда не позвонит? И она вдруг поняла, что у нее кончилась жизнь. Нет, она еще будет лет пятнадцать ездить на комбинат, потом уйдет на пенсию. Александра выйдет замуж и переедет к Никите. Катерина случайно услышала, как они обсуждали эту проблему. Никита считал, что Александра должна переехать к ним – они с матерью жили в трехкомнатной квартире. Александра предлагала совершить сложный обмен: разменять их квартиру и квартиру матери Никиты на одну двухкомнатную для них и по однокомнатной для матерей. Александра уже решала ее судьбу. А что? Ее жизнь прожита, и она доживет в однокомнатной.
Катерина встала вечером, открыла банку рыбных консервов, достала коньяк, налила половину стакана и выпила. От того, что она не ела целый день, опьянела мгновенно, снова легла и тут же уснула.
На следующий день было седьмое ноября. В десять часов она включила телевизор. Прозвучали кремлевские куранты. На экране возникла Красная площадь. На Мавзолей поднимались руководители партии и правительства. Брежнев стоял в центре. Его показали крупным планом. Неподвижное, застывшее лицо. Не жилец, подумала Катерина. Об этом она думала и в прошлом году, и в позапрошлом. А он все жил.
Она посмотрела парад. Прошли военные академии, училища, проехали ракетные установки, потом началась демонстрация. Несли портреты Брежнева, портреты членов Политбюро. Операторы показывали оживленные лица демонстрантов, в какой то из колонн представителей трудящихся шли рабочие ее комбината.
Катерина прошла на кухню, вылила в стакан остатки коньяка, выпила, нашла плавленый сырок и стала медленно его жевать.
– Пить начала? – услышала она голос Александры.
– Почему начала? Я отмечаю праздник. Сейчас с утра сто миллионов мужиков в России перед завтраком для улучшения настроения пропустили по полстакана.
– Но ты же не мужик!
– Но я выполняю мужскую работу. Руковожу огромным комбинатом, таскаю картошку, выбиваю ковры, ремонтирую стиральную машину, вбиваю гвозди, сверлю дырки дрелью, зарабатываю на семью. Я веду мужской образ жизни и свободное, тем более праздничное, время имею право провести тоже по мужскому образу и подобию.
– Коньяк кончается, – предупредила Александра. – Побежишь за следующей бутылкой?
– Пока не побегу. Есть еще кубинский ром, портвейн и бутылка водки. На два дня праздников мне хватит.
Катерина налила в стакан апельсинового сока, положила несколько кубиков льда, залила ромом, положила в тарелку яблоки и отнесла все это к себе в комнату.
Некоторое время она смотрела телевизор. По первой программе пели и танцевали дети, по второй шел фильм из времен революции. Она выпила ромовый коктейль и уснула. На следующий день она допила ром.
– Остановись, – просила ее Александра, – тебе же завтра на работу.
– Я не пойду на работу, – заявила Катерина.
– Как не пойдешь? – поразилась Александра.
– Очень просто. Обычно после праздников у меня на работу не выходит человек по двести. Это уже норма.
На следующий день Катерина на работу не пошла.
– Может быть, вызвать врача? – предложила Александра.
– Зачем? Я здорова.
Когда Александра вернулась домой из института, Катерина спала. К еде она не притронулась. Водку и портвейн Александра, уходя, спрятала в стиральную машину.
Катерина слышала, что Александра звонит Людмиле. Потом она позвонила Антонине.
Они приехали после работы. Катерина проснулась и увидела Людмилу, Антонину и Николая, стоящих напротив нее. Катерина заплакала.
– Перестань, – грубовато потребовала Людмила. – Сама знаешь, Москва слезам не верит. Тут не плакать, а действовать надо.
– Как? – спросила Катерина.
– Попробуем разобраться, – заявил Николай. Он выпил после работы и поэтому был обстоятелен и рассудителен. – Ты его любишь, что ли?
– Люблю, – призналась Катерина.
– Это уже сложнее, – решил Николай. – Значит, выбросить и забыть не хочешь?
– Не могу.
– Он тебе предложение сделал? – спросила Антонина.
– Почти сделал.
– Почти не считается, – обрадовался Николай.
– Помолчи, – оборвала его Антонина. – Чему ты радуешься то?
– Я не радуюсь, я пытаюсь разобраться, – обиделся Николай. – Значит, он не звонит и не приходит?
– Не звонит и не приходит.
– Так пойди ты, – предложил Николай. – Наступи на горло своей девичьей гордости.
– Мы не знаем, где он живет, – пояснила Александра.
– Нет проблем, – заявил Николай. – На это существует Мосгорсправка. Как его фамилия?
– Я не знаю его фамилии.
– Ну, мать, ты даешь! – воскликнула Людмила. – Даже фамилии не знаешь.
– Как будто ты всегда фамилию спрашивала! – возразила Катерина.
– Справедливое замечание, – согласилась Людмила. – Фамилию мы обычно узнаем в последний момент. Это все потому, что у нас не принято пользоваться визитными карточками. Там, на ихнем Западе, когда знакомятся, сразу визитную карточку вручают. А в ней все написано: и адрес, и телефон, и должность, и где работает, так что лапшу на уши не повесишь.
– Может, есть смысл еще подождать? – предположил Николай.
– Почти неделю жду.
– Беру тайм аут для обдумывания сложившегося положения, – объявил Николай и сказал Александре: – Пойдем на кухню, у меня есть к тебе несколько вопросов.
– Не больше ста граммов, – предупредила Антонина. – Ты уже дважды взял на грудь, я тебя на себе не потащу.
– Почему ты меня оскорбляешь? – обиделся Николай.
– Я не оскорбляю, я предупреждаю.
На кухне Николай повздыхал и спросил у Александры:
– Сто граммов найдется? У меня после ста голова проясняется и приходят самые неожиданные решения.
Александра принесла припрятанную водку:
– Сто граммов в стакане – это сколько?
– Учись, все в жизни пригодится. – Николай налил в стакан водки и показал Александре. – Ровно сто, плюс минус два грамма.
Подруги продолжали разговор.
– А у тебя с ним близкие отношения были? – спросила Антонина.
– Были, – призналась Катерина.
– Смотри, как бы не залетела, как тогда с Рудольфом, – напомнила Антонина.
– Если залетела, буду рожать.
– Тогда это любовь, – согласилась Антонина. – Давайте будем искать. Только надо придумать как.
– Я придумала, – сообщила Людмила и прошла на кухню.
– Выйдите, – попросила она Николая и Александру, – мне надо поговорить тет а тет. – И начала набирать номер телефона.
Она вернулась к подругам и сообщила:
– Через двадцать минут подъедут специалисты по розыску пропавших.
– Или скрывающихся, – заметил Николай.
– Они и по этим специалисты, – заметила Людмила.
Через двадцать минут в дверь позвонили. Александра открыла. Вошел Еровшин и молодой мужчина.
– Здравствуйте, Александра, – сказал Еровшин.
– Здравствуйте. А вы меня знаете? – удивилась Александра.
– Со дня рождения. Даже раньше, за месяц до твоего рождения.
– Какой то косяк пошел мужчин, которые меня знают со дня рождения. Неделю назад появился джентльмен, который утверждал, что он мой отец.
– Рачков из Останкина, что ли?
– Значит, это правда, что он мой отец?
– Это тебе только мать может подтвердить. И генетические тесты. Американцы это определяют с абсолютной точностью.
– У нас уже тоже, – заметил молодой мужчина и представился: – Петр Петрович.
Еровшин и Петр Петрович прошли в комнату Катерины.
– Здравствуйте, Катерина. – Еровшин поцеловал ей руку.
– Здравствуйте, Антонина. – И Антонине Еровшин поцеловал руку.
Антонина смутилась и спрятала руки за спину.
В комнату заглянул Николай.
– Значит, сами нашлись? – обрадовался он.
– Коля, – попросил Еровшин, – ты поразвлекай женщин, а мы с Катериной поговорим на кухне.
– С удовольствием, – ответил Николай. – Там на столе стоит початая «Столичная» завода «Кристалл». Рекомендую. Со знаком качества.
– Непременно, – заверил Еровшин. Катерина, Еровшин и Петр Петрович прошли в кухню.
– Катерина, – начал Еровшин, – я знаю, что его зовут Георгий Иванович, но не исключено, что в паспорте записано Юрий Иванович и Егор Иванович. Ты паспорт его видела?
– Нет, конечно.
– В следующий раз не стесняйся посмотреть, – посоветовал Еровшин.
– Следующего раза не будет... А как вы это представляете? Пока мужчина спит, я залезаю ему в карман пиджака?
– Ничего зазорного в этом нет, – спокойно ответил Еровшин. – Но это все шум – сейчас нужна информация, а не советы. Людмила говорила, что он слесарь и занимается электроникой. Здесь какая то нестыковка. Может быть, объяснишь?
– Насколько я поняла, он создает приборы, с помощью которых ученые что то исследуют и защищают диссертации.
– Значит, научно исследовательский институт. Когда вы с ним ходили или ездили по городу, вы ведь о чем то говорили. Вспомни! Какие нибудь такие фразы: здесь я жил в детстве, здесь я ходил в школу.
– Нет. Мы об этом не говорили.
– А ты с его слов знаешь, что он занимается электроникой?
– Не только. У них целая компания. Они выезжают на пикники, по грибы, на рыбалку. Когда мы были на пикнике, там были настоящие кандидаты и доктора наук. Молодые в основном.
– На любом пикнике, да и вообще в мужской компании в основном говорят о женщинах, о службе в армии и о работе. Все это мужиков объединяет. О чем говорили на пикнике?
– Что мы отстаем в электронике. Что у них недавно заменяли ЭВМ «Минск», я забыла порядковый номер, эти допотопные шкафы, на современный японский компьютер.
Петр Петрович делал пометки в блокноте.
– Вот вы сидите, разговоры идут справа от вас, слева и напротив, и все в пределах слышимости. На что вы обратили внимание в их разговорах, что вас заинтересовало?
– Что в универмаге «Москва» выбросили женские сапоги «Саламандра», все мужики лаборатории побежали покупать своим женам. А один метался между полок в растерянности. Он хотел купить сапоги любовнице, но не знал ее размера. Все очень смеялись.
Петр Петрович открыл свой кейс и достал книгу карту, быстро перелистал ее и показал Еровшину.
– Ленинский проспект, универмаг «Москва». В двухстах метрах от него – институт электроники.
Еровшин кивнул и набрал номер телефона.
– Институт электроники. Ленинский проспект. Георгий Иванович, слесарь, механик, приборист, посмотри допуски секретности...
– Да, – вспомнила Катерина, – он ездил в Ригу в командировку на завод ВЭФ. Вернулся четвертого ноября...
– Возраст? – спросил Петр Петрович.
– От сорока до сорока трех.
– От тридцати восьми до сорока пяти, – сообщил в телефон Петр Петрович. – Жду!
– Вы не сказали, куда позвонить, – напомнила Катерина.
– Он знает, – ответил Еровшин, – у них телефон с определителем номера.
– А если из телефона автомата?
– Все телефоны автоматы тоже имеют номера.
– Может быть, выпьете, – предложила Катерина. – Чаю или водки?
Петр Петрович посмотрел на Еровшина.
– Немного водки, – согласился Еровшин.
Катерина налила Еровшину и Петру Петровичу, поставила рюмку и себе, но Еровшин отодвинул ее:
– Сейчас тебе надо быть трезвой.
По радио передавали грустную симфоническую музыку.
– Кто умер? – испугалась Катерина.
– Почему вы решили, что кто то умер? – удивился Петр Петрович.
– С двух часов по радио грустная музыка, – объяснила Катерина. – И комедию по телевидению заменили на симфонический концерт. Это всегда так, если какой нибудь крупняк умирает. В последний раз так было перед похоронами Суслова.
– Если это так, в программе «Время» сообщат. – Петр Петрович выпил, аппетитно захрустел огурцом.
Зазвонил телефон, Петр Петрович снял трубку.
– Да. Да. Да. Записываю. Скоков Георгий Иванович, сорок второго года рождения, Малая Бронная, двенадцать, сорок вторая. Да, да. Спасибо.
Петр Петрович протянул листок с данными Гоги и пояснил:
– Телефоны не работают. В доме ремонт. Меняют телефонный кабель.
– Я поеду, – сказала Катерина.
Еровшин задумался. И тут Катерина услышала звук зуммера. Еровшин достал из нагрудного кармана пиджака плоский приборчик, на котором мигала лампочка, а на крохотном табло светилась цифра один.
Петр Петрович тут же набрал номер телефона и протянул Еровшину трубку.
– Да, – сказал Еровшин. – Понятно. Будем через пятнадцать минут, – и положил трубку. – Знаешь что, тебе не нужно ездить, – обратился он к Катерине. – В такой ситуации начнется выяснение, кто виноват, слово за слово – и потом будет еще труднее поправить. Поедет Николай. Мы его подвезем и по дороге проинструктируем. И он привезет его сюда. Здесь ты на родной территории, рядом будет Людмила, она в любой ситуации сориентируется.
– Он не поедет ко мне, – произнесла Катерина.
– Поедет, – сказал Еровшин. – Такие женщины, как ты, на каждом шагу не валяются. Зови Николая!
Николай вошел в кухню.
– Мы его нашли, – сообщил Еровшин. – Но у тебя будет сегодня сложная и ответственная задача – доставить его сюда. Мы посовещались и пришли к выводу, что только ты сможешь это сделать.
– Задание понято.
– О подробностях предстоящей операции поговорим в машине.
– Я готов. – Николай налил себе водки, выпил и щелкнул каблуками ботинок.

0

27

* * *

Николая высадили у дома на Малой Бронной, где жил Гога.
– Напор и уверенность! – напутствовал Еровшин. – В таких ситуациях аргументы не так уж и важны. Действуй по принципу «сам дурак!».
– Не понял, – удивился Николай.
– Поясняю. Он говорит, что его обманули. Ты говоришь – сам обманулся.
– Такие факты есть, – подтвердил Николай.
– А главный довод – поехали, там разберемся!
– А если не поедет?
– Тогда звони Катерине, пусть приезжает сама…
– А если попытается скрыться?
– Попытайся остановить.
– А если он применит силу?
– И ты примени тоже.
– А если нас заберут в милицию за драку?
– Очень хорошо. Катерина приедет его выручать. А тебя Антонина.
– Ладно. Попытаюсь обойтись без драки.
– Попытайся, – согласился Еровшин. – Извини, у нас чрезвычайная ситуация, мы должны ехать. Удачи тебе.
– И у вас чтобы все было хорошо, – пожелал Николай. – А главное – здоровье.
Николай поднялся на пятый этаж пешком – лифт не работал – и остановился отдышаться. Пять этажей в старом доме равнялись по высоте восьми в новом – за счет высоких потолков. Он нажал кнопку звонка, дверь ему открыла старуха, даже не спросившая, кто он и к кому пришел. Вспомнив напутствие Еровшина о напоре и уверенности, Николай приказал старухе:
– Стоять!
Старуха обернулась и с интересом посмотрела на Николая.
– Скоков Георгий Иванович, он же Гога, Гоша, Юрий, Егор, здесь проживает?
– Гоша здесь. Но к нему лучше завтра зайдите.
– Причина?
– Пьет он. Последние года три не пил, а вот сорвался.
– Приведем в норму, – пообещал Николай и скорее приказал, чем попросил: – Проводите меня до его комнаты.
Уверенность и напор произвели впечатление на старуху. Она довела Николая до комнаты Гоги. В коридоре шел ремонт, приходилось не идти, а пробираться между бочками с побелкой, ведрами, вынесенной из комнат мебелью.
Николай вошел в комнату Гоги не постучав. Напор и уверенность – снова напомнил он себе. Сейчас Гога, конечно, удивится, начнет расспрашивать: кто, да что, да почему? Он ему скажет: поехали, по дороге разберемся. Но план Николая начал рушиться с первых же секунд. Гога сидел за столом и пил пиво. Он осмотрел Николая, тот осмотрел Гогу и подумал: из за чего такой сыр бор? Не гигант, не красавец, не моложав. Гога жестом пригласил Николая к столу и налил ему водки.
– Я пиво, – сказал Николай.
– Потом, – сказал Гога.
Николай выпил водки, Гога налил ему пива. Николай выпил пива.
– Гоша, – Гога протянул Николаю руку.
– Николай.
Они пожали друг другу руки. Гога налил пива себе и Николаю. Выпили. Закусили очищенной таранью.
– Редкая по нынешним временам рыба, – заметил Николай.
– Согласен. Как погода?
– С утра был дождь, но для этого времени года достаточно тепло.
– Что происходит в мире?
– Стабильности нет. Террористы захватили самолет компании Эр Франс.
– Нехорошо. Террор – не метод борьбы. Ты кто?
– Я Николай, муж Антонины, которая подруга Катерины и Людмилы. В общем, я один мужик на трех баб.
– Не много на одного?
– Не в том смысле. Ведь и мебель перевозить, и тяжелый груз, и ремонт всякий – все на мне. Я не то чтобы жалуюсь, но еще один мужик мне в помощь не помешал бы.
– Зачем ты приехал? – поинтересовался Гога.
– За тобой. Поехали к Катерине.
– Почему она не приехала?
– Почему почему? По кочану. Телефон у тебя не работает. Дома ты или нет – неизвестно. Ну приехала бы она. Она гордая, ты гордый. Разругались бы вдрызг. А так сядем за стол переговоров. Рядом подруги, они подтвердят.
– Что она меня обманула?
– Она тебя не обманула, – вздохнул Николай, налил себе водки, выпил и продолжил: – Ты или глуховат, или глуповат.
– Пока никто мне об этом не говорил. Так чего же я не расслышал или не понял?
– Передаю со слов Катерины. Я на пикнике не был.
– Не был, – подтвердил Гога.
– Она тебе сказала: Гоша, я ведь не та, за кого ты меня принимаешь. Было такое?
– Да, – подумав, снова подтвердил Гога.
– А ты ответил: конечно, ты не работница, а крупный руководитель промышленности? Это было?
– Пожалуй, было, – согласился Гога. – Я еще сказал: ты еще и депутат, может?
– Да, – ответил Николай, – Моссовета. Но на следующих выборах не исключено, что ее выберут и выше.
– Понятно, – буркнул Гога. – Для нее социальный статус выше, чем личный статус.
– Я не знаю, что такое статус. Но я знаю этих девок с восемнадцати лет. Повезло одной Антонине, моей супруге.
– В чем?
– В том, что она вышла замуж, что у нее семья, дети, замечательный муж.
– Это ты?
– Да, я, – подтвердил Николай. – А Людке и Катьке не повезло. Катька влюбилась, но один подлец бросил ее, потому что узнал, что она лимитчица и простая работница. Она влюбилась в тебя и испугалась, что ты ее бросишь, потому что она директор и депутат.
– Для меня это не имеет никакого значения. Но почему она не сказала мне все прямо и открыто?
– Она тебе сказала, ты не понял.
– Могла повторить, чтобы не попадать в двусмысленную ситуацию.
– Я ей тоже об этом сказал. Она мне говорит: Коля, когда? Он то меня в постель тащит, то в командировку уезжает, то, только я собираюсь рассказать, Сашка приходит.
– Некая правда в этом есть, – согласился Гога. – И что же делать?
– Поедем.
– А как я сохраню лицо? – спросил Гога.
– Побреешься.
– Я не об этом. Как я ей все объясню? Где я был целую неделю?
– А ты не объясняй. Да тебя и спрашивать никто ни о чем не будет.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
– Тогда – едем. Я только переоденусь.
Гога надел белую сорочку, темный костюм и стал завязывать галстук. Пальцы его не очень слушались.
– Завяжи мне галстук, – попросил Гога.
– Я не умею, – признался Николай. – Мне сын завязывает.
– Научу, – пообещал Гога и со второй попытки завязал галстук.
Они вышли на улицу.
– Не считаешь ли ты, что мы немного нетрезвые? – спросил Гога.
– Очень немного, – ответил Николай.
– Предлагаю прогуляться и протрезветь.
– Предложение принято.
Они пошли в сторону Садового кольца, но Николая качнуло.
– Я сегодня слишком много взял на грудь, – объяснил Николай.
– Предлагаю такси.
– Предложение принято.
Гога довольно быстро поймал такси.
Когда в квартире раздался звонок, подруги сидели на кухне. Катерина попросила Людмилу:
– Открой!
Но дверь открыла Александра.
– С возвращением! – сказала она.
– Спасибо, – ответил Гога и подхватил пошатнувшегося Николая.
– Я сказал – доставлю и доставил, – сообщил Николай.
– Скорее все наоборот, – заметил Гога, – но я не настаиваю.
В переднюю вышли Людмила и Антонина.
– Где же ты так набрался? – Антонина бросилась к Николаю.
– Не было закуски.
Из кухни вышла Катерина.
– Ужин готов, – сказала она.
И все прошли на кухню. Александра принесла из комнат стулья.
– Пересядьте, пожалуйста, – попросил Гога Людмилу. – Обычно здесь сижу я.
– Я, между прочим, раньше здесь сижу, – возразила Людмила.
– С сегодняшнего дня это отменяется. Теперь здесь буду сидеть я.
Гога занял место во главе стола и пригласил:
– Прошу всех к столу.
– Нам пора, – вдруг сообщила Антонина и, не дав сесть Людмиле, подтолкнула ее к выходу. Николай встал, доедая на ходу котлету.
Гога вышел в переднюю.
– Давайте дружить домами, – предложил Николай.
– Принимаю предложение, – ответил Гога, – и выдвигаю встречное: дружить семьями.
Поддерживаемый Антониной и Людмилой, Николай вышел на лестничную площадку.
Катерина и Гога вернулись в кухню. Постояли молча.
– Я бы съел супчику, если есть, – попросил Гога. – Неделю не ел горячего.
– Я тоже сегодня без обеда, – вздохнула Александра.
Они сели за стол. Катерина налила всем суп. Я кормлю семью ужином, подумала Катерина, глядя на Гогу и Александру. И как хорошо, что она рассказала Александре о ее отце. Она ничего не утаила от дочери. И как она и Людмила представились дочерьми академика и целый месяц играли эти роли. И как Родион Петрович, а он тогда был Рудольфом, встретил ее на галантерейной фабрике, и как она пряталась в туалете. Ее поразила реакция Александры – она хохотала.
– Что здесь смешного? – удивилась Катерина.
– Мать, но это же очень смешно. И как он тебя снимал на комбинате через двадцать лет и не узнал. Это совсем как в кино. Это очень смешно.
– И смешно, как я хотела сделать аборт и он не пришел мне на помощь?
– И слава богу, – ответила Александра. – Иначе бы я не родилась. А так он получит взрослую дочь, красавицу.
– Ничего не сделав для этого.
– Да плевать, – заявила Александра. – Нормальный козел.
– И ты будешь с ним поддерживать отношения?
– Не знаю. На телевидение я, конечно, схожу. Но он не показался мне умным. Нес какую то ахинею про телевидение.
– Он эту ахинею нес и двадцать лет назад.
– Мать, это не наши с тобой проблемы.
– А какие наши?
– Я бы хотела, чтобы ты помирилась с Гошей. Он мне нравится. С ним как в сберкассе – надежно, выгодно, удобно...
– Я его люблю, – сказала Катерина.
– Я рада за тебя, – ответила Александра. – Но я, кажется, разлюбила Никиту.
– Нельзя быть такой непостоянной, – заметила Катерина.
– Почему? – удивилась Александра. – Когда я полюблю всерьез и надолго, я буду постоянной, а пока могу быть и непостоянной, это моя жизнь, и я буду жить как хочу, а не так, как считают другие.
Александра посмотрела на Гогу и улыбнулась ему, Гога также улыбнулся. И вдруг Александра вскочила из за стола:
– Сейчас же программа «Время». – И бросилась в комнату, чтобы включить телевизор.
Катерина вдруг почувствовала неожиданную неловкость от того, что они остались вдвоем. Надо ведь о чем то говорить. О своей работе? Но вряд ли это ему интересно. О книгах? Но в последние годы она почти ничего не читала. У них не было ни общих воспоминаний, ни общих друзей. Не слишком ли поздно начинать новую жизнь? Я в него влюблена, но я о нем ничего не знаю. Но миллионы мужчин и женщин знакомятся в электричках, в метро, на улицах, вечеринках и живут долго и счастливо.
– А что, сегодня снова тебя будут показывать по телевидению? – спросил Гога.
– Сегодня весь день передавали симфоническую музыку, все эстрадные концерты отменили.
– Значит, у Родины большое горе, – объяснил Гога. – Пойдем посмотрим.
Теперь они втроем сидели перед телевизором.
Наконец зазвучали позывные вечерней информационной программы «Время», и на экране возник Игорь Кириллов. Он выдержал положенную паузу и начал читать печально и торжественно:
– От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР.
И снова была пауза.
– Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию и весь советский народ, что 10 ноября 1982 года в 8 часов 30 минут утра скоропостижно скончался Генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев.
И на экране телевизора возникла фотография старого человека с пятью звездами Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, с золотым значком ветерана партии, с флажком депутата Верховного Совета, с юбилейной медалью к столетию Ленина, с тремя медалями лауреата самых высоких литературных премий.
– Любил значки, – прокомментировала Александра и спросила: – Гога, а почему старики так любят всякие значки носить?
– Чтобы уважали.
Катерина осуждающе посмотрела на дочь. Не тот момент для подобных обсуждений. Александра не заметила ее взгляда.
Диктор Кириллов сделал необходимую паузу и продолжил:
– Медицинское заключение о болезни и причине смерти Брежнева Леонида Ильича. Брежнев Леонид Ильич, 1906 года рождения, страдал атеросклерозом аорты с развитием аневризмы ее брюшного отдела, стенодирующим атеросклерозом коронарных артерий, ишемической болезнью сердца с нарушением ритма, рубцовыми изменениями миокарда после перенесенных инфарктов. Между 8 и 9 часами 10 ноября 1982 года произошла внезапная остановка сердца. При патолого анатомическом исследовании диагноз полностью подтвердился.
– Гога, – спросила Александра, – а кто вместо него может быть?
– Кто нибудь из них. И снова лет на двадцать.
– Боже мой! – вздохнула Александра. – Какая тоска на двадцать лет! Я пошла к себе читать про другую, более интересную жизнь. Никита дал мне американский детектив. Спокойной ночи!
И Александра ушла. А Кириллов торжественным и печальным голосом читал обращение ЦК к партии и народу. Это был десятилетиями отработанный ритуал, который совершался не в церквах, а на всех телевизионных и радиостанциях страны.
Прагматичная Катерина, слушая привычные заклинания о том, что «партия и впредь будет проявлять всемерную заботу об упрочении союза рабочего класса, колхозного крестьянства и родной интеллигенции», думала о том, что уже завтра начнутся изменения в ЦК и правительстве.
Этого момента ждали все. Все ждали смерти больного, полупарализованного, с явными признаками маразма старика. После него должна начаться новая, другая жизнь.
– Будет большая заваруха, – вдруг сказал Гога.
– Но почему? – возразила Катерина. – Придет новый руководитель, наведет порядок.
– Я думаю, – объяснил Гога, – года два три оставшиеся наверху старики будут, вцепляясь в глотки, бороться друг с другом за первое место и умирать от инсультов и инфарктов, потому что борьба за выживание – не для стариков. А потом придет более молодой и попытается отремонтировать систему.
– И очень хорошо, – подтвердила Катерина.
– Я служил в авиации, и наш старшина эскадрильи всегда говорил: не трогай технику, и она не подведет. Система исчерпала себя, если ее начнут ремонтировать, она рухнет. Нас ждут большие перемены.
Ничего не рухнет, подумала Катерина. Будут, конечно, перестановки, кто то из старых уйдет, кто то придет из новых. Но аппарат, который все и всегда решал, останется, и останутся связи, которые она нарабатывала двадцать лет.
Катерина подошла к окну. В доме напротив светились все окна, хотя обычно в это время многие уже спали. В каждом доме в этот час обсуждали, предполагали, надеялись, что наступят изменения. Какие именно – не знали, но то, что они наступят, может быть и не сразу, были уверены все. Но никто не знал и даже не мог предположить, что всего через несколько лет все они будут жить в другом государстве, при другой системе и другой власти. И, отмечая десятилетие их свадьбы, Катерина скажет:
– Гоша, а ведь ты оказался прав!
– А я всегда прав, – ответит он.
– А что же будет дальше?
– Еще два три года заварушки.
– А потом?
– А потом мы будем богатыми и счастливыми.
– Ну, богатой я уже вряд ли буду, а счастливая я уже сейчас. А как ты думаешь, про что мы будем говорить еще лет через десять?
– Я думаю, о лекарствах: насколько они подорожали или подешевели.
– Грустный прогноз. А что нибудь повеселее?
– Я думаю, – ответит Гога, – мы будем говорить о том, как хорошо мы жили...
март, 1994 г.

Конец

0


Вы здесь » О сериалах и не только » Книги по мотивам сериалов и фильмов » Москва слезам не верит (В.К.Черных)